Николай Захаров – Сказки для взрослых 1 (страница 6)
– Все, милок, иссякли мои силы, видать стара стала – людей изводить эт тебе не с бизнесом ворочаться. По мелочи ежели чего надоть – приворожить, али удачу привлечь это пожалуйста, а чтоб кого в гроб али в койку больничную – это не могу, сил нет никаких, давление скачет. Так и самой недолго в гроб загреметь,– посетитель – мужчина солидный, представительный, с лысиной, в очках с толстенными стеклами аж подпрыгнул на табурете.
– Так, Вы и на удачу заговоры знаете? У меня на днях Контракт важный заключается с японцами. Посодействуйте, Ульяна Харитоновна, и убивать ни кого не надо, узнают вражины, что Контракт подписан, сами от зависти передохнут,– ну чтож, ляпнула языком, думала отвяжется, а оно вон как повернулось. Делать нечего, взяла тетрадный лист, написала корявыми буквами карандашом "КАНТРАК ПАДПИСАТЬ", белыми нитками перемотала, стишок нашептала, да и сожгла.
– Иди, милок, авось сладится,– и поперло к бабке Ульяне народу пуще прежнего. У очкастого-то с японцами все получилось наилучшим образом, вот он и раззвонил гад облезлый. Да еще ведь и бабы ихнии поперлись, про приворот прослышав. Очередь с утра раннего у ворот. Ждут, когда Харитоновна по хозяйству управится и прием начнет. А тут как на грех еще и в газетенке областной какой-то писака шелудивый статейку пропечатал. Так и назвал морда бесстыжая "Наша Баба Яга" И расписал там чего и не было. Что она, дескать, 25-я в поколении, что это еёная пра-пра-пра в ступе летала на Лысу гору. Этим газетным жукам только бы тираж распродать, а каково опосля людям… им и дела паразитам нету. А к Харитоновне уже и из других, вовсе уж далеких мест, люди потянулись. Плевалась бабка, а ничего изменить не может. Хоть из дому беги ночью аки тать. Начнет отказывать кому либо, сразу шепоток,– "Харитоновна цену поднимает". Не верят ироды и все тут, еще больше денег прут. Бабка уже не знает куда их совать. Хоть печь ими растапливай. Сроду в богатстве не жила, завидовала бывало тем, кто посправнее ее обустроился, а теперь-то поняла какая это морока. И поплакаться, пожаловаться некому. Соседи волками смотрят, сквозь зубы здороваются, того и гляди пожгут ночью избу вновь-отстроенную, из страха да зависти. Пробовала деньги им совать, не берут, подвох видят или грязными считают.
Плохо спать стала, все ей чудится, что во дворе кто-то шастает чужой. Извелась, аппетит пропал, кусок в горло не лезет. Сердце заприхватывало и ноги ходить отказываются.
И как то утром раненько, чуть свет поднялась, собралась, да и в недавно-открывшуюся церковь, первый раз в жизни пошла. Храм только открылся, будний день, потому и прихожан никого еще не было. У входа стоял настоятель храма – отец Михаил.
– Здравствуйте, батюшка,– подошла к нему бабка Ульяна.– Ульяной Харитоновной меня кличут, тутошняя я, деревенская. Поговорить мне с Вами надо, посоветоваться.
– Ну, проходи, раба Божья Ульяна,– указал ей на двери храма батюшка. Бабка перекрестилась и шагнула через порог. В храме о.Михаил указал ей на дверцу в боковой придел и там усадив Ульяну Харитоновну на стул полчаса не перебивая слушал ее сбивчивый рассказ про ворожбу, про соседей, про "новых русских".
– Да, матушка, сплела ты себе сети, тут без помощи Божьей и не распутаешь.
– Делать то што, ведь пожгут деревенские? С ведьмами ведь не церемонились никогда?
– Крещена ли, матушка?
– Да я и сама не знаю. Родилась то в 21-м, церкви тогда повсеместно закрывали, да детдомовская я, сюда-то в 38-м, по комсомольской путевке послана была, колхоз поднимать. В войну тут же партизанила, потом когда наши-то пришли, в армию забрали, санитарила до 45-го. Демобилизовалась опять же сюда, ну и дояркой до пенсии отработала.
– Трудную жизнь, Вы прожили, матушка, а то, что не помните крещены али нет – это не важно, можно и еще раз окреститься, Господь благословит и обряд имеется соответственный для неуверенных. Я Вам книжицы дам, почитайте, как подготовиться к таинству и приходите через седмицу. А ворожить прекратите. Скажите твердо, нет приходящим, да хоть табличку на калиточку вывесите с объявлением. Читал я статейку, где про Вас писано. Съезжу, пристыжу редактора. Даст Бог, все уладится,– нашел для нее слова батюшка. Харитоновна летела домой через всю деревню, как на крыльях. Впервые на ее лице за многие годы была не сварливая гримаса, а улыбка. Дома же, первым делом нашла кусок картона и здоровенными буквами написала. "ВАРАЖБЫ НЕ БУДЕТ – БОГ НЕ ВЕЛЕЛ" и, подумав прибавила – "НИКАГДА И НЕ УГАВАРИТЕ". Через неделю Ульяну Харитоновну окрестили в храме и имя нарекли новое по ее просьбе – Мария, как у Богородицы. "Новые русские" еще какое-то время совались к ее избе, но картонное объявление, упоминающее Бога, расхолаживало и отпугивало своей лаконичностью. Деревенские же, удивленные поступком бабки Марии, а особенно тем, что она пожертвовала на нужды храма огромную сумму денег, Бабой Ягой именовать ее перестали. Кто-то первый назвал бабушкой Машей, так и повелось.
СКАЗКА ПРО ПАРТИЗАНА
Парня звали Серегой, он сидел у костра, только что сменившись из дозора, и хлебал из солдатского алюминиевого котелка алюминиевой же ложкой грибной суп. Вот уже вторую неделю партизанский отряд имени В.И.Чапаева пытался вырваться из блокадного кольца. Сильно видать чапаевцы досадили фрицам раз ихнее командование, сняв с фронта стрелковую дивизию, бросило ее на прочесывание смоленских лесов. Да еще и полицаев – сук продажных – целый сводный полк привлекло. О нормальной пище приходилось только мечтать. Хлеб давно уже закончился, хорошо хоть конец лета и год грибной. Ягоды да шавель с грибами и, Слава Богу, соль еще имелась в запасе.
Серега был в отряде с самого его основания, когда он, выходя из окружения, повстречал в лесу трех бойцов и старшего политрука Семенова, таких же окруженцев. Вот с них-то и начинался отряд имени легендарного героя Гражданской войны. Старший политрук его и возглавил. Сейчас-то больше 100-а человек. Рота по армейским меркам. И вот за этой-то ротой и мотаются по лесам целая дивизия и полк. Тысяч 15-ть человек. "Вот уж уважили",– Серега хмыкнул.
– Ты чего лыбишься, как засватанный?– сидящий рядом с ним дед Авдей, подцепил головешку из костра и, раскурив самокрутку, сожалеюще потряс головой.– Самосад-то тоже вишь на исходе, еще пару закруток и капут, как фрицы говорят. У тебя как с этим?
– А-а!– отмахнулся Серега.– Выйдем ужо из петли… накуримся. А улыбаюсь, дедусь, тому, что нас то вон сотня, а таскаем за собой тыщ пятнадцать дней уж 10-ть.
– Так ить раненых у нас половина. Таскаем… эх! Бегаем, как зайцы! К болоту теперича прижали. Ну-ка через трясину махни, половина не дойдет – утопнет. Молодой ты еще, зеленый совсем, вот и лыбишься. Тут выть впору. Сколь тебе годков то? 27-е-е-м. Ну, большой уже, жениться пора.
– Да я женат. До войны успел и сынок у меня подрастает, уже пять лет пацану.
– Вона как. Ну, извини на худом слове старого дурня. И где нонче семейство обретается?
– То-то и оно, что под оккупантами, рядом в Псковской области… Я там после действительной на строительстве укрепрайона работал. А Надюха тоже по комсомольской путевке там в учетчицах. Вот и познакомились. Она сама из Пскова, а я здешний Смоленский. Ну, а в 39-ом, когда границу сдвинули, УР законсервировали, а кой-чего и сносить стали, потому вроде как без надобности оказался. Ну, я опять же и в этих работах пригодился. Так вот до войны и дожили.
Из темноты вывернулась рослая фигура командира отряда Семенова.
– Мужики, вы чего костер раскочегарили, ну-ка немедля притушить. Вы что, думаете, фриц спит? У него тоже разведка имеется. Сказано же было аккуратно. За 10-ть верст пади видно,– проворчал он, усаживаясь рядом с Серегой.
– Так ить, товарищ командир, тута низинка, да прикопали мы маненько,– заоправдывался дед, убирая половину веток из кострища и притаптывая их.
– Низинка. Шарахнет немец из миномета и будут тебе поминки в этой низинке. А ты, Григорьев, из дозора пади? Как там?
– Да тихо было, товарищ старший политрук.
– Поужинал? Ну, вот и ладно, а теперь спать, часов через пять выходим. Через болото пойдем, чуть рассветет, мужики слеги уже заготовили. Давай, давай не засиживайтесь и костер присыпьте,– поднялся и шагнул в темноту. Костер загасили. Серега сполоснул котелок болотной, стоялой, с тухлятинкой водицей и, подхватив автомат ППШ и солдатский сидор, отправился к примеченной им сосне, которую давненько видимо молнией вывернуло с корнем и она упав, так и высохла на взгорке. Под ее корнями и пристроился, набросав для удобства наломанного елового лапника. Им же и прикрылся. Проснулся от взрывов и стрельбы, чуть светало. "Каратели, эх не успели уйти. Пока швыряют мины лучше отсидеться здесь, а уж как обстрел прекратят, пойдут прочесывать, тут уж надо и валить. Как же дозоры? Неуж-то вырезали втихую, суки?"– мысли в голове метались, а руки механически проверяли боезапас. Три гранаты Ф-1 и запасной диск к ППШ. Россыпью еще сколько-то есть. Тут мина рванула совсем рядом, так что аж уши заложило, а земля под Серегой подпрыгнула. И еще одна и опять чуть ли не в яму, в которой он обустроился. В ушах звон, глаза песком забило и привалило грунтом так, что едва рукой шевельнешь.– "Ну, вот и все, влип. Возьмут тепленьким, то-то радости будет гнидам",– попробовал дотянуться до лица, чтобы протереть глаза. Вечность прошла пока смог сдвинуть на пару сантиметров.– "Да меня, похоже, похоронило",– испугался Серега.– "Почему тогда не задыхаюсь? Ветки… и тянет снизу",– замотал головой и опять испугался.– "Ведь не слышу ни хрена, гудит в ушах, как в столбе телеграфном, переждать надо. Немцы-то пади обстрел прекратили, земля вон не вздрагивает, значит, идут добивать",– и затаился.– "А что делать? Не звать же на помощь. А сам пока раскопаешься – три часа пройдет, да еще и увидят, что земля шевелится, бросят гранату на упокой души или того хуже откопают. Нет уж, лучше так сдохнуть, чем в плен попасть. Все одно повесят. Так еще и поизмываются в волю",– сколько пережидал – час или два, а может и все десять, только решил, что хватит и начал потихоньку шевелиться. Сначала трудно, потом пошло поспорее, и вот уже рука у лица и вторую подтянул, ногами уперся во что-то, распрямляться начал и увидел свет проморгавшимися глазами. Слабенький лучик. Воздух потек вольготнее, видимо под стволом сосновым складки местности позволяли. Камни там или еще что-то помешало дереву плотно к грунту прильнуть. Повезло. Звон в ушах потихоньку ослабевал и Серега с радостью услышал щебет лесных птах. Как пение ангелов небесных, а раньше ведь и не замечал. Так – фон привычный. Долго прислушивался, не слыхать ли людей. Нет, только птицы. И стал смелее расчищать путь к свободе. Через полчаса или час выполз. Взглянул на часы трофейные, стоят. Завел. Взглянул на солнце. Высоко, за полдень перевалило, и поставил наугад стрелки на час дня. Огляделся – ни немцев, ни своих. Видимо партизаны, кто цел остался, через болота все же подались. Ну, а немчура, у трясины потоптавшись, убитых для отчетности собрала и тоже умотала. – "И что теперь? Через болото, вслед за отрядом? Тропок не знаю. Проводник из местных и тот побаивался вести, в затылке скреб. А я тут и двух шагов не сделаю самостоятельно. Нет, нужно как-то иначе действовать",– думал Серега.– "А может немцы и вовсе блокаду сняли с этих мест? Отрапортуют, что с партизанами покончено, да и вернутся в окопы? А болото обойти можно – это, правда, крюк какой км-15-ть, зато лесом все время. И место резервной базы он помнит, сам обустраивал с ребятами. Как там они? Кто жив, кого нет?"– повздыхал, землицу из-за шиворота и из сапог вытряхнул, да и пошел краем болотины на север, в сторону Пскова.– "А может и вовсе на Псковщину податься? Сколь уж дома-то не был. Воюю уже два года рядом, а так и не выбрался. Как там они под немцем? Голодно пади. А сынуля Андрейка и не узнает, небось, отца. Ох, война. Отряд отыщу, обязательно отпрошусь у командира, отпустит чай на денек. Мне только одним глазком глянуть, убедиться, что живы и хоть опять год воевать готов. Так и скажу. Мужик он вообще-то душевный, должен понять, у самого семья и детишки есть",– так вот, разговаривая мысленно, то с командиром, то с женой Надюхой полдня и прошагал. Лес стоял тихий, только птицы голосили. Дятел где-то долбал по стволу и кукушки заливались, обещая лет по сто кряду. Попутно собирал грибы, складывая их в практически пустой вещмешок. Пара портянок запасных, кусок мыла, котелок с ложкой, да патроны россыпью с десяток брякают. Вот и все имущество. Не считая запасного диска и трех гранат. Ночью запалил костерок совсем крошечный, только чтобы грибы на ветке пропечь. Тепло пока, конец августа. А чуть рассвело, подхватился и дальше побрел. Болото по правую руку, не заблудишься. Да и места в общем-то за год исхоженные вдоль и поперек, хоть в лесники сюда работать иди после войны. Когда часы, наугад поставленные, показали 10-часов, впереди послышался шум рыкнувшего автомобильного движка.