Николай Задорнов – Желтое, зеленое, голубое[Книга 1] (страница 7)
Пластинки заводили, но потанцевать не удалось, у Владимира Федоровича не получается.
После танцев все разбрелись по двухкомнатной квартире. Владимир Федорович, видя, что его жена показывает Георгию семейный альбом, подошел к Нине. Долго и терпеливо молчал. Она разговаривала с Вохминцевыми.
Сапогов сказал, что в краевом комитете партии решился вопрос о приглашении в город одного из лучших московских театров на зиму.
Нине Александровне казалось, что жаль уходить. Она позволила Владимиру Федоровичу задержать свою руку. Сказала, что очень, очень благодарна за вечер.
Сапогов пошел за ней в коридор, не выдержал и пожал ее плечи под накидкой. Поразился — как нежна и тонка кожа.
Нина Александровна растерялась. Плечи ее резко поднялись.
Сапогов хотел извиниться, уверить, что это случайность, но тут вошла жена, Георгий, гости. Он заметил, что Нине стыдно смотреть на него.
Когда гости ушли, в нем вспыхнуло озлобление.
— Ты что, не в духе? — ласково заглянула в глаза жена.
На улице прощались Раменовы и Вохминцевы.
— Да, обязательно приходите, я покажу новые работы. Вы помните мою просьбу? Я жду вас.
— Но мне некогда…
— Надо дописать. Для большой картины…
— Работы по горло. Мы сами давно к вам рвемся. Ольга все тянет, и я хочу.
— Я одна приду в крайнем случае, — сказала Ольга.
Вохминцева беременна. Но никому не говорит пока об этом. Хотелось поделиться с Ниной.
Нина шла домой озабоченная. Спина ее как мешок. Что с ней?
— Что тебе не нравится? — спросил муж.
— Нет, все хорошо! — ответила Нина. Спина ее выпрямилась. Походка стала легче.
— Я вижу, ты вся во власти впечатлений! Это хорошо. Послушай, какой все-таки Сапогов славный. Какие у него ручищи большие и хваткие. Рост хороший. Сложен пропорционально. А какой нос! Прямо классический. У отца был приятель, латышский стрелок, врач, он говорил в таких случаях — баронский нос. Вот Сапогова, я думаю, написать будет легко. Я хочу взять его для картины о людях подвига…
— Почему ты так мало знаешь женщин! — сказала Нина.
— Послушай, я никак не могу понять, что ты мне все твердишь, что я не знаю женщин.
Нина подумала, что слишком поверила в Сапогова. Она еще не успела «перестроиться». Нельзя ниспровергнуть сразу то, во что веришь. Может быть, это недоразумение? Принятая простота обращения?
— Ну что хорошего для тебя, если бы я знал много женщин? Гонялся бы за ними с утра до вечера. Мы почти не пишем и не выставляем картины обнаженного тела. Да и не идет в голову! Я сегодня весь вечер совсем не про красавиц думал.
— Это хорошо?
— Знаю, может быть, плохо. Иногда берет странная тоска и досада… Но вообще ты права, надо изучать женщин. Нельзя замыкаться в кольце одних и тех же тем. Тело — это свобода! Я буду писать тебя… А тебе, наверно, некогда? Ната стесняется при мне ворот расстегнуть.
— А ты попроси ее. Она тебе ни в чем не откажет.
— Ты полагаешь?
— Я вижу по ее глазам. Бедная девочка. Она еще узнает, что значит влюбиться в художника.
Что сегодня с Ниной делается, что она городит! Рассуждает как мещанка! Георгий ничего не понимал. Или это прилив чувственности? Почему? Общество влияет? Ничего подобного никогда ей не приходило в голову. Она так чисто смотрела всегда… и на все…
А ее обижало, что он не может и не хочет понять ее.
— Если бы ты даже попросил Нату позировать обнаженной, она согласилась бы.
— В этом не было бы ничего особенного, ведь я художник. Но почему ты вдруг заговорила об этом? Что ты хочешь сказать? Ты судишь, как жена инженера, а не друг и спутник художника! И если тебе кажется, что намерение мое было бы нечисто, то как бы ты приняла такую мою просьбу к Нате?
— Ну какие пустяки! С мужчинами всякое случается… Даже с теми, которым совершенно веришь.
Она хотела бы сделать ему еще больней за его тупость, ненаблюдательность, за его наивное мальчишество. Какое самодовольство!
При свете фонаря он заметил странное выражение ее лица. Казалось, она глубоко оскорблена…
— Ты завтра едешь на рыбалку?
Они снова вошли во тьму.
У следующего фонаря она повторила вопрос.
— Ты мне всякую охоту отбила.
Дома она спросила:
— Тебе нравится Владимир Федорович?
— Да. Я говорил тебе, что он настоящий русский богатырь.
— Ты уверен, что хорошо знаешь людей?
— Не знаю, как тебе ответить. Ведь я не писатель. Но я хотел бы стать писателем. Вот я набросал портрет Наты, как я ее вижу, но я буду еще наблюдать, думать…
— О ней?
— Да! Она очень женственна. И в ней есть сила. Но, знаешь, я люблю только тебя! — тихо прошептал он, тронул ее руку. — Тебя я так чувствую, как никого, я буду писать. Всю жизнь…
— О чем ты думал у Сапоговых?
— О том, что нам хорошо. Но хорошо не всем, как нам, что в нашем сегодняшнем собрании было что-то пошлое, мещанское…
— Слава богу! — облегченно отозвалась Нина.
На другой день Георгий вернулся с рыбалки с этюдами и рисунками. Квартира прибрана, новые картины развешаны на стенах и смотрелись лучше. Нина лежала под простыней, крепкая, свежая, загоревшая, и читала книгу.
— Тебе Ната цветы собрала. Говорит, жена у вас красивая, я никогда такой не буду. Я рисовал лодку, Натиного отца. Он ожил на природе, стал совсем другим. Все-таки не городской человек в городе вянет. Это очень характерно для нашего народа. Пройдет немало времени, пока вся эта масса людей, переселившихся из деревень, привыкнет. Ведь и Москва полна приезжих, они идут на любую работу, согласны на любые условия жизни, лишь бы не возвращаться в деревни! Чтобы писать Нату, нужно какое-то другое настроение. Я смотрел на нее и понимал, что она хороша, но был как-то холоден, потому, может быть, что думал о тебе. Я понимаю, что-то случилось с тобой…
Она приподнялась и посмотрела с удивлением.
А чем, по-твоему, развлекаются люди в нашем городе? Ты думаешь, им не скучно все время выполнять свои планы?
Он пожал плечами.
— Ната типичный новый человек! Уверен, что новых людей гораздо больше, чем мы думаем. Конечно, есть и дрянь.
ГЛАВА V
Деревянные тротуары покрыты грязной мокрой глиной.
Георгий шагает среди моря грязи, подле слабых саженцев тополя, торчащих, как прутики, на месте былой могущественной тайги. «Улица старых бараков». Им уже по пять-шесть лет. Могли бы у нас выстроить новый проспект и назвать «Улица Старых Бараков»? Была бы огромная магистраль с семиэтажными современными домами. Название сохраняло бы уважение к Витькиному брату. Целое море воспоминаний стояло бы за этим названием.
Георгий подумал, что в один прекрасный день все, что он делает, может оказаться позорно смешным и провинциальным. Мир велик, и художников много, они трудятся, наверное, не только в Москве, повсюду. И в Москве! Но они вместе, а я — один.
В свое время профессор много рассказывал Георгию про приемы работы известных современных мастеров. Жена профессора привезла из Ленинграда библиотеку. Георгий все время проводил за книгами.
…За последнее время Раменов почти перестал писать первостроителей. О стройке города заговорили газеты всей страны. В толстых и тонких журналах появились статьи, и даже написано несколько книг.
Первостроители в фокусе всеобщего внимания. То, чем занимались все, из чего создавалась сенсация, что представлялось в идеальном виде, всегда мало интересовало Георгия. Он любил искать для своего творчества что-то реальное, но что можно изображать через собственные настроения, а не через единый, как бы обязательный взгляд. Ему тоже хотелось быть в своем деле первооткрывателем и быть со своей темой один на один.
Он не любил толкучек, не рвался туда, где теснились все, отступал по какой-то скромности, чистоте, ему стыдно было действовать в творчестве плечами.
Георгий отступал только внешне. Он никогда не расстанется с этой темой. Его понятия о первооткрывателях бесконечно расширялись. Он искал новых людей, теперь каждый человек в новом городе представлялся ему первостроителем и новым человеком. Первооткрывателями он считал и предков Паты.