Николай Задорнов – Желтое, зеленое, голубое[Книга 1] (страница 26)

Так и случилось.

— А с кем ты ездила к нанайцам? И к этим пограничникам? Не с ним?

— С кем «с ним»? — удивилась Алиса.

— С Раменовым!

— Ну что ты!

— Послушай, Алиса, скажи мне толком, как живет Раменов?

— А какие там закаты и восходы. Какие краски! Это просто потрясающе. А горы! А мгла над рекой! Река шириной до двенадцати километров и даже больше. Да, вот я вспомнила, кажется, я один раз ездила с ним.

— А что у него есть, кроме «Первых строителей»? Что у него было на той выставке, про которую пишет «Правда», что за рыбацкий цикл? Что это за картины, где есть необычайное чувство света? Может быть, сделать ему здесь выставку, в Москве? Сколько ему лет? Где он учился?

— Я его мало, очень мало знаю. Я была у него на квартире и в студии раз или два. Видела несколько вещей. Но, Саша, какая у него жена! Саша, это мечта! Голубоглазая красавица. Но, смотри, сам он, как бы тебе сказать, ну, он…

— Я хочу знать: как он пишет?

— Мне показалось, что довольно сильно, но я себе не поверила.

— Ты себе не поверила? Какая скромница! Так я тебя и слушаю.

Она довела Сашу до бешенства. Тому срочно нужны молодые таланты, а он ничего не может толком узнать! Алиса, как всегда, крутит! Ох эти знаменитости! Ну баба! Настоящая баба! Боится сказать слово про Раменова.

Чего бояться, когда «Правда» напечатала. Но, значит, у нее что-то там было. Иначе нельзя объяснить, почему Алиса молчит о нем. У нее есть вкус, нюх, дельная. Мужской характер! Замечательный критик. Молодец Алька!

А «молодец Алька» ехала домой по Садовому кольцу и думала, что просто уйти от мужа она все же не может. Не может! Не только назло Мише она живет с ним. Нет, просто около нее есть человек, с которым она жила долго. И вообще — женщина должна иметь мужа. Но Сашка не дурак. И для него Раменов — находка.

ГЛАВА XV

Сирень и черемуха в полном цвету. Маленькие сопочки над рекой кажутся огромными букетами. Вода так сверкает, что нет никаких красок на реке, ничего не видно, кроме сплошного ослепительного блеска.

Знакомый катер с высокими морскими бортами стоит у огромной галечниковой отмели, выкинув длинный трап в ободранной краске.

На палубе пусто… Тишина…

Вдали, стуча каблуками светлых брезентовых ботинок, идут по камням Шестаков и Раменов. Оба загорелые, в белых рубашках с короткими рукавами. Раменов посветлей волосом. Шестаков темноват и загорел сильней. Он в очках, лицо острое, а губы пухлые, мягкие. На душе у Георгия тихая, светлая радость и немного грустно от этой тишины, незамутненной природы, от ее величия и спокойствия.

В гарнизонном клубе, в котором когда-то был театр, Шестаков несколько раз в неделю занимается с литературным кружком.

Очень скучное и печальное здание, сложенное заключенными из самана. Вокруг — бараки, пустыри, грязь на мостовой, узкие деревянные тротуары, и нигде ни единого деревца. В небольшом дворике растрескавшийся цементированный фонтан, и около него два или три кустика. Раменов помнит, как бывало весной, когда работал в театре, любил присесть на скамейке из некрашеных досок около кустиков. В воздухе чувствовалась весна, из тайги доносились запахи, весна была на душе, и казалось Георгию, что он сидит не около гарнизонного клуба, а в райском саду, так радовали его фонтан и эти кустики…

В жаркие дни солдаты после тяжелой работы на выгрузке бревен, после копки траншей лопатами приходят в казармы с запыленными лицами, успевают наскоро вымыться, надевают чистые гимнастерки с подшитыми белыми воротничками и к шести часам собираются в кабинете начальника клуба, держа тетрадки стихов и наброски рассказов.

Шестакову иногда жаль их в душе, они похожи на детей, которых из интерната отпустили домой на побывку. Он сыплет на память стихами, рассказывает про интересную новую книгу.

На днях читали «Ледовое побоище».

Год тому назад Шестаков решил пройти со своим кружком курс классической русской литературы. Нужно и для бойцов, и для себя.

Начали с Пушкина. Солдаты брали темы, готовились и по очереди делали доклады.

Недавно начали выпускать в военной газете по воскресеньям литературную страницу. В ней — стихи, коротенькие очерки, зарисовки, заметки. Однажды поместили фельетон. Написал тихий молчаливый солдат Степанов, который до того никаких способностей не проявлял и всегда скромно сидел в углу. Фельетон назывался «Дилим-бом». Про болтуна и сплетника, который оговаривал товарищей, бегал по разным учреждениям, всюду заводил знакомства, себе на пользу, другим на вред.

Аккуратней всех староста Лузгин. Он среднего роста, широколобый, с коротким ежиком на голове. Безупречен в одежде. Все лекции старательно записывает. Доклады делает кратко. У него всегда с собой книги, он даже носит их на стройку и там в перерыве читает, жуя кусок. Но при всей любви к литературе не может писать.

Явившись с товарищами на занятия, он обычно подходит к Шестакову и тихо говорит:

— А я сегодня написал еще одну фразу. Я не тороплюсь, Николай Петрович. Я пишу по одной фразе в день. Так у меня со временем получится рассказ.

И виновато улыбнется. Он — сверхсрочник.

Пришел московский журнал, в котором напечатана повесть Шестакова. Но многие кружковцы, его же ученики, не стали читать. Те самые кружковцы, которые с таким вниманием слушали его лекции. Тема историческая — видимо, относятся с оттенком пренебрежения, полагают, что мода на историю.

— Нам всем надо куда-нибудь поехать, что-то посмотреть новое, встряхнуться. Кроме земляных работ, каменной кладки, бревен, мы, по сути дела, ничего не видим. Давайте в выходной день отправимся в рыбацкий колхоз. Я выпрошу катер, совершим целое путешествие, ведь лето настало, напишем стихи о природе, о весне, о рыбаках, о волнах. Сейчас все цветет… Посмотрим на рыбацкий труд, сходим с рыбаками на лов.

— Никто не даст нам катер! — сказал Лузгин. — По уставу не полагается.

Но катер командование дало, и сорок человек было отпущено на экскурсию, без командиров и политруков, с одним лишь гражданским комсомольцем Шестаковым.

Когда в колхозе молодые бойцы сходили по трапу, многие, махая руками, не могли устоять, валились в реку. Жители далеких мест, оттуда, где нет больших рек… Никогда не ходили по трапам.

На обратном пути привалили к пустынной отмели между двух сопочек в девственном цвету. И все разбрелись без всякого плана.

Георгию нравилось такое общество. Он сам когда-то работал в полковом клубе, рисовал отличников боевой подготовки.

— Я прочел вашу повесть и удивился, откуда вы так хорошо знаете восточные народы? — спрашивал Раменов, бредя по гальке рядом с Шестаковым.

— Я вырос на Дальнем Востоке. Как и вы.

— Я помню картину побережья после шторма, — сказал Раменов, — с морской травой, с капустой, выброшенной морем, с морскими звездами. Люди охотничьего племени… Девушки! Я даже позавидовал, и мне захотелось написать все это самому. Американцы, переселенцы, все именно так, как было, точно историческая картина. Я читал, и мне казалось, что я живу на берегу океана в середине прошлого столетия.

— Вы, художники, трезвее нас.

Подошел Лузгин:

— Пора нах хауз, Николай Петрович.

— Да, уже солнце садится. Пора в казармы. Трубите в рог!

Лузгин пошел на катер, вышел из рубки с пионерским горном и заиграл.

Из огромных букетов сирени и черемухи стали появляться голые до пояса солдаты. Хлынули бегом к катеру и снова взмахивали руками на узком трапе, толкали друг друга, некоторые валились, спрыгивали в высоких сапогах в воду.

Солнце огромным красным полудиском стояло над завесой мглы, светило на воду. Катер застучал, и вся огромная площадь теперь уже стальной и грозной воды побежала навстречу. На дальнем берегу стали зажигаться огни. Быстро темнело. За городом, в тайге, в разных местах — как огненные озера. Все это стройки новых заводов и новые поселки.

— А я бы хотел иллюстрировать твою книгу. Где и когда она будет издаваться?

— Пока нигде. А может быть, и никогда.

— Какой пессимизм! Но я все равно буду работать. Я делаю первую иллюстрацию, они будут большими, как картины…

Берег приближался, и два черных языка, обсыпанных густыми огнями, обкладывали вдали воду, как бы норовя окружить катер.

— Вот он, наш город! — сказал Шестаков. — И все, что мы делаем, мы делаем для него, даже когда ради него рискуем на себя навлечь гнев божий. Этот новый город для меня — символ нашей жизни. В нашей жизни есть единодушие, устремленность. Никогда бы ничего не было построено, мы не преобразили бы страну, не будь мы такими, как есть. Я прекрасно понимаю, что мы, как страна, должны были бы подчиниться системе, созданной где-то в других странах и усовершенствованной там… Или восстать… Вся наша история — борьба против импорта чуждой системы насилия. Банки, биржа, ажиотаж, спекуляция на акциях и валютой — все это синонимы мерзости в представлении наших отцов.

Послышалась музыка на темном дебаркадере с редкими огнями.

— Пойдем, Юра, выпьем пива в ресторане, — предложил Николай.

— Я ведь не пью.

— Я тоже не пью. Тем более надо иногда напиться.

Катер пришвартовался к высокому борту двухэтажной плавучей пристани. Солдаты построились, зашагали.

Послышался голос фельетониста Степанова.

Лирическую песню дружно подхватили молодые литераторы, приноравливаясь к солдатскому шагу.