Николай Задорнов – Желтое, зеленое, голубое[Книга 1] (страница 12)
— А что это падает? Снег? — Теперь ей все хотелось знать.
— Нет. Это изморозь.
— Что такое изморозь?
— Крупа.
Алиса пожала плечами.
— Ведь день солнечный, туч нет. А эта мгла все застит. Вернее, не мгла, а при сильном морозе влага из воздуха вымораживается и падает все время — кажется, что снег идет. От этого и мгла такая ужасная.
— Долго еще ехать? — спросила она через некоторое время.
— Берегов не видно, но дорога подходит постепенно налево к правому берегу, скоро заметны будут сопки. Река тут шириной в двенадцать километров, мы на изгибе реки. Вон видна скала, бык по-здешнему. Если начнете сильно мерзнуть, скажите мне.
— Нет, пока не холодно.
Георгий вспомнил, как он впервые шел сюда на пароходе вместе с женой в тревожный, тяжелый год. Ехали сейчас на санях над самым фарватером. Вот эта скала, из-за которой открылся вид на новый город. Тут они плыли с Ниной и, сидя в креслах, ждали и целовались в кают-компании.
— Природа здесь учит нас, — через некоторое время заговорил Георгий. — Может сложиться свое направление. С несколько литературным характером. Не Гоген, а, скорее, Джек Лондон, Арсеньев или Джозеф Конрад. Художники много пишут природу и людей природы, то есть то, что их больше всего поражает, как приезжих.
— А вас?
— И меня. Я ведь тоже достаточно отвык на «западе». Следующий шаг — мотивы освоения этой земли, труд, созидание… И вот я думаю, какие будут следующие наши шаги. Нашего общества.
Алиса посмотрела пристально и с удивлением.
— Между прочим, как вы думаете, Алиса Львовна, если попробовать написать какое-то чувство само по себе…
— То есть?
— Например, радость.
Алиса еще сильнее насторожилась.
— Вот это и будет абстракция, — поспешно сказала она. — Можно написать березу. Будет не береза, а чувство…
Из мглы проступил и стал надвигаться бок лесистой горы, весь в черных скалах.
— Так вы полагаете, что мои первостроители старомодны?
Он вспомнил Перёмина, его толстые щеки. На картине у него настороженность в глазах, словно он боится, что сейчас его заставят отвечать на тысячи вопросов. И большой живот, подхваченный ремнем. И «вострый» носик. Даже самому Перёмину нравится. Но Алиса ведь не знала его прежде… А Георгий знал и смеялся в душе, как верно удалось схватить происшедшую с человеком перемену. Главное у него это сочетание выражений испуга и властности.
— Я не уверена в том, что старомодны, — сказала Гагарова, с неохотой отвлекаясь от картин природы. — Видите, вы по-своему очень верно почувствовали то тяжелое, инертное, что есть в людях, несмотря на весь героизм современности. Может быть, причины не в старомодности, а просто вы как-то дали почувствовать реальность труда этих людей, подлинную цену подвига, их усталость, которую они переносят с большим воодушевлением. И не только тяжесть — однообразие. В этом, может быть, ваше отступление от общепринятого. — Она сказала и вдруг прищурилась одним глазом.
— Но не волнуйтесь! Может быть, эту картину за личное сходство с подлинными героями у вас купят здесь или в краевом центре за большие деньги. И картина будет висеть… — Она что-то не договорила.
— Да? — спросил Георгий.
Она, казалось, ждала вопроса и не ответила.
— Не только ощущение несовременности труда. В ваших строителях чувствуются какие-то старые отношения. Конечно, это реалистическая картина. В то же время много в них и нового, но они еще не совсем новы. Все зависит, видимо, от производственных отношений, от развития человеческого общества, и тут-то необходим тот страстный энтузиазм, изображения которого от нас требуют.
— Я вам честно скажу, Алиса Львовна, что я вижу ежедневно людей, которые работают очень хорошо. Этих новых людей гораздо больше, чем мы думаем. Своей картиной я не хотел сказать, что у нас нет новых отношений. Нет, напротив, хотел объяснить, как нужно все новое, но как еще трудно… И трудности закаляют.
— Не надо преувеличивать! — холодно сказала она.
Несколько человек стояли у самой дороги около проруби, которая пробита в очень толстом льду. Прорубь идет вкось, покато, похожа на маленький туннель, в глубине которого плещется желтая вода. Крылья невода, который рыбаки вытягивали из проруби, обледеневая, ложатся на снег двумя огромными черными кучами. Замерзая, сетчатка становилась жесткой, как железная.
— Чудесно общество человеческое устроено! — сказал Георгий. — Вот вы говорили про открытие новых красок. В самом деле, где-то должны вырабатывать их. Но бывают краски на небе… на реке… которых еще не может найти художник…
Он подумал, что все это надо привезти в Москву со временем — и этот туннель во льду с желтой водой, и черно-железные крылья неводов. Захотелось работать, он схватил альбом, но мороз зверский, пальцы коченеют, придется запоминать.
— Барабашка! — сказал Раменов маленькому чернолицему рыбаку, сидевшему на корточках и державшему руки в воде, в то время как его товарищи работали.
Вода в проруби дышала, она то вздымалась, то опускалась, река подо льдом вздыхала, как море. И она шла в море, эта река, сама как море.
— Ты что делаешь, Барабашка?
— Маленько руки замерзли, надо погреть, — отвечал Барабашка. На нем короткий ватник, затянутый ремнем.
— Кто же в холодной воде руки греет?
— Ты чё, Гошка, глупости говоришь? Разве вода бывает холодной! Ты был бы рыбак — понимал. У тебя пальцы замерзли, ты рисовать не можешь, иди сюда погрей…
Раменов радостно посмотрел на Алису, как бы приглашая ее полюбоваться и послушать.
— Как спектакль, — ответила она.
И вдруг в широкой пасти проруби появилась мотня — мешок с рыбой. В нем масса, живая, серебристая, с желтой водой в пузырях.
Подошел низкий круглолицый человек в полушубке. Георгий познакомил с ним Алису. Это был председатель колхоза. Раменов называл его Максимом.
— Видишь, сколько пузырей на воде, душно рыбе, она стала задыхаться и погибла бы, но мы ее вовремя взяли, — сказал председатель.
Рыбаки стали быстро вычерпывать рыбу сачками, сетками на ободах и большими черпаками.
— Тянуть такую массу рыбы из проруби невозможно, никакая дель, то есть сетчатка, не выдержит, — пояснил Георгий.
— Это хорошая рыба? — недоверчиво спросила Алиса.
— Отличная, — ответил Георгий.
— Сегодня попробуете у нас, — ответил председатель и впервые поглядел Алисе в лицо.
— Это очень хорошая рыба, вкусная, питательная, — пояснил Георгий.
— А куда идет эта рыба? — спросила Алиса.
Георгий как-то никогда не думал, куда все идет.
— Организациям поставляется, — сказал председатель, не глядя на Гагарову.
Максим стал тянуть верхнюю подбору невода. У него маленькая рука с короткими пальцами, припухшая, багровая. Георгий полагал, что такие руки хотя и некрасивы, но не поддаются морозу.
Раменов тоже схватился за невод и тоже откидывался, чуть не падая на снег, как все рыбаки. Часть рыбы из мотни отчерпали, и теперь можно было вытягивать. Алиса в кучерских рукавицах взялась за подбору. Она, кажется, сильна, потянула здорово, рыбаки это заметили, но никто не улыбнулся и не подал вида.
Мгла рассеялась. Стала видна гора, похожая на огромный сугроб, подножье ее заострено маленькими деревянными домиками, похожими на ульи. Вокруг огороды. Из труб клубится дым.
Около проруби навалили огромную груду рыбы, которая обмерзала и становилась похожей на куски льда.
Барабашка хотел идти за лошадью, но Георгий сказал, что надо нагрузить подводу, все равно лошадь стоит без дела.
— Это ведь горисполкомовская, — с опаской заметил Барабашка.
— Для хорошего улова как раз подойдет, — ответил Георгий.
Он и Алиса пошли по дороге.
— Я догоню вас, — крикнул вслед Максим, — идите ко мне.
— Вы меня познакомили с председателем, но не познакомили с товарищами… Ну с Барабашкой. Это невежливо. А председатель очень похож на русского и так чисто по-русски говорит, — сказала Алиса.
— Он русский, — ответил Георгий и стал рассказывать, что колхозники выбрали Максима своим председателем, хотя он и русский. Максим вырос здесь, и он и его отец говорят по-эвенкийски.
Через некоторое время сзади послышался топот. Барабашка с видом удалого ямщика, размахивая концами вожжей, с возом, груженным рыбой, перегнал пешеходов.
— Э-эх, на горисполкомовской! — крикнул он.