Николай Задорнов – Владычица морей (страница 74)

Все представления Муравьева были утверждены, и дело опять переходило в его руки. Явно ему на Амуре действовать удобно, он независим там от иностранных государств, и политика его чиста.

Зима морозная. Путь через Сибирь нелегок. Но дело превыше всего. Государь приказал вызвать Муравьева из Иркутска. Муравьев-Сибирский привычен к скачке по снегам в трескучие морозы.

В своей жизни в Пекине бывали у Палладия случаи, о которых он никогда и никому не проронил ни слова. Подобного не случалось еще никогда и ни с кем. Нет обычая, от которого, даже в Китае, нельзя отступиться, когда бывает нужно. Палладия Кафарова пригласили в старинный храм. Он вошел в деревянное помещение, оно пустынно, и нет в нем никаких украшений. Храм так стар, что слышишь, как сыплются его истлевшие деревянные частицы, мельчайшие, как капли, словно внутри его идет деревянный дождь. Кафаров ждал стоя. Он был предупрежден, что с ним будет говорить сановник. Церемоний никаких не потребуется.

Пришел китаец, ничего примечательного в лице его не было. Небольшие седые усы и головной убор без знаков отличия.

— У России с Англией война продолжается или закончена? — спросил китаец.

— Война закончена, — ответил Кафаров.

— А, тогда понятно, почему Путятин ездит всюду, куда захочет! — сказано спокойно, но смысл слов насмешлив. Впрочем, неужели при дворе не знают, что война закончилась, быть того не может. Кафаров знает, что тут ни слова зря не говорят. Зачем Путятин там, где англичане? Кафаров сам недоволен и предвидит опасения китайцев. Ведь им может показаться в присутствии нашего посла вблизи Кантона — не там, где, по их мнению, следует ему быть, — признак опасной перемены в политике России.

— Путятин действует вместе с англичанами? — спросил китаец.

Кафаров утвердился во мнении, что с ним разговаривает Юй Чен, любимец и самый доверенный государя в Ямыне Внешних Сношений и, по сути, возглавляющий китайское правительство, хотя он и не был одним из пяти членов Высшего или Верховного Совета. Но он диктовал им свою волю. Один из немногих умов при императорском дворе, известный своими знаниями и ученостью.

Палладий ответил, что Путятин лишь присутствует там, где находятся англичане. Но не принимает участия.

— Мы договоримся обо всем на Амуре, — сказал Юй Чен. Он спросил, чего хотят иностранцы от Китая.

— Они хотят взять Китай в свои руки, — ответил Кафаров.

Сановник смолчал. Его взгляд стекленел от напряжения. Как мог быть Китай взят в чьи-то руки? Китай бывал завоеван, когда династия менялась. Но для завоевания Китая у западных иностранцев нет людей и нет сил. Как можно взять Китай в чьи-то руки, что это означает? Подобная мысль не воспринималась? Отец Палладий видел перед собой живой догмат консерватизма.

В Палате Внешних Сношений, в Верховном Совете и при дворе не все так глупы, как толкует людская молва. Своим присутствием вблизи послов Англии и Франции Путятин ставит пекинское правительство в неудобное положение. Ему приходится посылать отказы, иначе невозможно поступать. Согласие на встречу с русским послом, который присылает письма из Макао, даст повод Элгину и Гро к претензиям.

— Дела между Россией и Китаем — это внутреннее дело соседей, — сказал Юй Чен.

Тяжкий подвиг предстоит Муравьеву: без враждебных действий выйти к удобным для России южным гаваням и закрыть западным державам подступ к Китаю с севера. Он покажет, что Китай не одинок.

Мнение пекинского правительства о том, что договариваться надо на Амуре, дошло в Петербург. Александр не согласен, что посольство Путятина направлено напрасно. Россия должна всюду показывать, что действует самостоятельно и как европейская держава присутствует там, где происходят важные события, последствия которых могут коснуться ее. Он согласен с Муравьевым, что действовать надо на Амуре. Но не намерен отменять полномочия, данные Путятину. Нельзя не наблюдать за тем, что делают иностранцы в Китае. Присутствие наше там Путятин не обязан объяснять. Смысл его должен быть очевиден, объяснен желанием заключить договор. Главное же дело одновременно будет исполняться Муравьевым на Амуре.

В скором времени у Палладия состоялась еще одна встреча с Юй Ченом. Опять в разрушающемся храме, куда архимандрит прибыл в паланкине через многие ворота, в снегу по карнизам башен.

— В верховьях малых притоков, которые впадают в большие реки, где плавает Муравьев на кораблях, находятся родовые земли предков нашего императора, — сказал Юй Чен.

Тяжкий и непреодолимый довод! Основание для отказа.

Кафаров сказал, что родовые земли маньчжур, их прародина, известны Муравьеву.

Юй Чен помолчал, глядя взором, темным от мрака мыслей, от неразрешимых забот и горьких ударов судьбы, предвещающих конец.

— Когда-то было в истории, — сказал Юй Чен, — что государь Китая, времени царствования династии Юань, жил под охраной русской гвардии… Тогда в Пекине жили постоянно русские представители, имели свои дома. Это известно мне из наших древнейших летописей. Я нашел в своей памяти уроки древности для бренной заботы дня.

Мысли Кафарова переменились и ожили, он мог бы привести другой пример. Подобное же повторилось и при нынешней династии, когда Кхан Си определил русских албазинцев в свою гвардию и выезжал из дворца под их охраной. Юй Чен хочет сказать, что есть прецедент, когда китайские богдыханы находились под защитой русских. Не так ли? Далеко не узко судит, если приводит такое сравнение, которое не может не иметь в виду смысла современной дипломатии и политики, не может не показаться многозначительным символом.

Нужный прецедент отыскан для оправдания своей политики и для подтверждения мудрости решений молодого государя. При этом не может не быть у них в империи сильной оппозиции, составленной из консерваторов.

Юй Чен сказал, что Муравьеву будет дано согласие встретиться с ним на Амуре.

Кафаров уверен, что ни единого намека на подобную перемену в политике не будет сделано в документах, которые посылаются из Пекина в Россию.

Напротив, бумаги пойдут, написанные все в том же стиле и тоне, как и всегда. Листы китайского Трибунала внешних сношений, как у нас в Петербурге называется учреждение Юй Чена, будут сохранять все признаки его неуступчивости и твердости, как всегда в общении с иностранными государствами. По-прежнему будут требования к ним, чтобы мы исполняли обычаи Ко Toy, то есть коленопреклонения и простирания ниц, и в прямом и в переносном всеобъемлющем смысле. Будет сохраняться китайская важность, внушая отвращение даже нашим терпеливым дипломатам, среди которых есть и далекие потомки татарских ханов и мурз; у нас у самих еще крепки татарские нравы. Герцен пишет: «Поскреби русского — обязательно найдешь татарина». Много интересного вычитывал Палладий в лондонских изданиях эмигрантов, которые пересылали духовные отцы с Руси вместе с не подлежащей цензуре почтой духовного ведомства.

Вот англичане им и показали себя за это «ко тоу».

Ни уступки, ни намека на уступки со стороны пекинского правительства не будет упомянуто в официальной переписке с Иркутском, где Николай Николаевич Муравьев взял на себя право и получил на то высочайшее соизволение сноситься с сопредельными государствами, минуя Петербург, так, словно сам был министром иностранных дел, а министерство уж располагалось не на берегу Невы, а вблизи Байкала. У нас не надобно для такой перемены обсуждений в палатах парламента. Государь повелел! И Муравьев возвысился в глазах Пекина, он на горе власти, как у них самих кантонский вице-король, которого теперь сбросили в клетке в воду. Именно Кафарову придется писать обо всем этом в своих письмах к Муравьеву. А прямо писать нельзя. Палладий — архимандрит, а не генерал-адъютант и не действительный тайный советник. Писать ли о том, что будет противоречить официальным листам от китайского ведомства? Но как бы ни старался Кафаров избегать прямого вмешательства не в свои дела, а Муравьев из его писем должен угадать суть перемен в китайской политике. Как же сообщить об этом? Муравьев попам не верит. Не верит он и в бога. Может счесть все выдумкой духовных пастырей в Пекине. А надо, чтобы он знал. Тайпины и англичане затягивают петлю на шее маньчжурской династии.

На другой день Кафаров по заранее присланному приглашению отправился из своего Подворья в Астрономическое Управление. В Обсерватории он пособлял своему приятелю академику переводами разных сведений из книг. Наработались досыта. Академик устал к обеду. Он отвлекся от дела, снял очки. Для начала подали чай.

При перемене блюд за обедом академик неожиданно спросил Кафарова: «Почему русские мало помнят свою „Аврору“?»

Если англичанам набило оскомину все еще продолжающаяся хвастливость русских моряков подвигами своей «Авроры» в океане в прошлую войну и победой над эскадрой Прайса на Камчатке, то китайцы, напротив, смотрели на это совсем по-другому. Им было удивительно, как русские могли забыть свои подвиги, не понимать значения своей огромной победы, величия ее.

— Ради чего вы отказываетесь от плодов такой победы? Ах, какая ошибка! Над англичанами никто и никогда не одерживал такой победы, их никто и никогда не побеждал.

Видимо, он полагал, что если русские не говорят об этом, не гордятся и даже забывают свое геройство в минувшую войну, а теперь плавают туда, где находятся англичане и ведут с ними любезные разговоры, то это недостойно великой державы. Это совершенно непонятно им. Размеры поражения в Севастополе и победы на Камчатке не осознавались китайцами в сравнении. Они мало знали про общий ход минувшей войны. Иностранные газеты в Пекин не приходили никогда. Изредка Е присылал какую-нибудь вырезку из гонконгского еженедельника. Над переводом ее, исполненным отцами-миссионерами, ломали голову члены Верховного Совета. Севастополь был для китайцев где-то далеко. Но, видно, по их мнению, недальновидны русские политики, если они устанавливают дружбу с англичанами у ворот Китая. Разве значение Китая стало меньше, разве можно его сравнить для соседнего государства со значением Англии, с которой только что была война. Обе великие страны соседи. У них много земли.