Николай Задорнов – Владычица морей (страница 44)

На другой день открылась панорама Города Храмов, пристаней и причалов у реки, куда вошел корабль. Красочные базары шумят на берегу, всюду масса торговцев и движущиеся толпы. Всюду звенят монеты на прилавках. Пока никаких признаков восстания.

Выброшены трапы, и сразу началась высадка севастопольских братьев, переодетых из сукна в льняные костюмы с короткими брюками и в тропические шлемы из соломы или пробки, с наброшенной на них белой кисеей. В последние дни перед высадкой они превращали свои палубы в мастерские, приводя в порядок оружье. Матросы десанта с начищенными ружьями, в белых льняных рубахах с короткими рукавами, строятся на берегу. На пароходе с небольшой командой остается старший лейтенант. Наверно, жизнь каждого из матросов может стать сюжетом приключенческого романа не менее интересного, чем дневник посла в письмах. Элгин вглядывался в лица, желая знать, как они чувствуют себя перед делом. Некоторые лица он запоминал.

Глава 2

…Западная Европа второй половины XIX века переживала расцвет своей цивилизации, была монопольной властительницей мира, причем отчетливо были видны все ее качества, благодаря которым она достигла своего величия. Высшие классы крепко держали в своих руках то, что ими было унаследовано, и приумножали это наследство, почти не опасаясь, что кому-нибудь удастся поколебать их положение. Это было время расцвета либерализма в Западной Европе и прочной веры в ее великую судьбу…

…Каковы последствия английского господства в Индии? Кто мы такие, чтобы жаловаться на его недостатки, которые явились лишь последствиями наших собственных недостатков…

Как изменился Джон Каннинг! На нем лица не было, от неистовости зашел ум за разум; не стесняясь присутствия своего былого кумира, он кричал на толпу пленников:

— Сейчас мы начнем. Возмездие за преступления! Одного за другим я велю каждого из вас привязывать вот к этим пушкам и прикажу стрелять вашими телами над головами толпы. Чтобы разлетались на куски у всех на глазах, чтобы с вашими погаными телами разлетались и ваши души! Я приговорил ваши души к лишению бессмертия по вашей же вере, а ваши тела к позору и уничтожению… Ты понял это, старый злодей?.. — накинулся Каннинг на полусонного от ужаса, заживо омертвевшего рослого старца, ударяя его в грудь палкой.

Смуглые иссохшие лица, в потеках грязи и пота, с глубокими морщинами, с гноящимися глазами. Тут могут быть и ученые и жрецы, составляющие ядро национальной умственной жизни. Руки у каждого скручены веревкой за спину. Но кроме того, они все вместе перевязаны еще одной длинной веревкой. Кто-то умело потрудился, захватив в узлы и петли всю эту ораву. Грязную работу британцы обычно поручали самим туземцам. Резкие фразы Каннинга переводил офицер в чалме.

Пленники заворочали большими черными глазами, молитвенно возводя их или слабея духом, с потаенной ненавистью и трусливо глядя на небольшого человека, кусавшего их, как взбесившийся белый волк, и чувствуя свое бессилие. Он был бел, как европейская платяная вошь, завезенная в страну храмов каторжниками, перегоняемыми в австралийские колонии из Европы. Это не бенгальская сытая черная вошь с багровым оттенком.

Обливаясь потом и сжимая палку, Джон Каннинг поднес ее к узкой и длинной бородке вождя повстанцев. Еще не старый, но уже морщинистый, изможденный, черный лицом, как обгорелая головешка, бенгалец забился, напрягая плечи и силясь вырваться, чтобы вцепиться зубами во врага, изгибая огромные черные брови. Он был как Вельзевул, как сама ярость, попавшая в сети расчетливого ума.

Бог знает из какого племени набранные солдаты окружали жалкую толпу обреченных. В чалмах и в красных суконных мундирах британской пехоты, которые, как видно, они с удовольствием носят в любую жару. Наши знатоки Индии учли старые здешние распри, мстительность племен, ненависть сект друг к другу и подобрали для приговоренных надежную охрану. И все вместе они под штыками цепи наших морских мальчиков.

На валу, поодаль друг от друга, в белых шлемах и мундирах стоят английские солдаты, все с усиками на смуглых, как у индусов, лицах, усталые и на вид безразличные к судьбе захваченных участников резни.

Генерал-губернатор, переходя от пленного к пленному, кричал, что прибыл сам глаза в глаза посмотреть на страшилища, убивавшие детей.

— Я казню вас прежде, чем ваши души постигнет смерть от артиллерийского расстрела.

Офицер на валу обнажил палаш. Солдаты становились по номерам. Ударил барабан. С вала видно море голов. Сейчас куски разорванных тел, обломки костей полетят мимо них над полем.

Длинного худого старика на тонких ногах отвязали от общей веревки, и два туземных солдата, подхватив его под связанные локти, потащили рысью наверх, на вал, прикреплять к жерлу орудия.

Вторым поволокли вождя, похожего на Вельзевула.

Так вот куда повез Каннинг своего друга юности, на какое зрелище! Гуманный друг Каннинг, он озверел, теряет человеческое лицо. Виселицы и расстрелы по всей Индии. Какими же средствами придется самому Элгину действовать в Китае? Неужели человек обречен, склонен поддаваться обстоятельствам и перенимать нравы своих противников.

Оставшиеся на веревке кощунственно показались Джеймсу похожими на хор просящих милостыню из итальянской оперы, написанной на тему о гибели Помпеи.

В грязное дело влез Джон, его втянули, и он поддался, опускался до низин жестокости; он придумал устрашение, как агитационный прием для подавления духа повстанцев, — расстрел их душ. Из физического страха за свое тело еще никто и нигде не останавливался перед мятежами, если чувствовал гнев и силу. Мятеж еще не разбит, но многие его главари схвачены.

Избранная Джоном месть лишала их всякой надежды, они могли лишь мертветь и глаза их стекленеть еще до казни, в ожидании, когда англичане в чалмах отвяжут следующего от общей веревки.

На кого ни посмотришь — все в белых одеждах, с разорванными рукавами и в белых грязных лохмотьях на головах. Изможденные страшные лица, черные от грязи и загара, в запекшейся крови, схваченные с боем, избитые уже не раз, исколотые штыками наемников и наших, холодно озверевших «boys» — морских парней, не похожих на палачей. Но для некоторых это азартный спорт джентльменов удачи.

После первого залпа на валу туземные солдаты стали чистить орудия, прежде чем томми заложили новые заряды.

— Все это убийцы англичан, — спокойней сказал Каннинг после следующего залпа, — насильники белых женщин, умертвители наших детей. Вырезали всех подряд, не щадя беременных…

— Да, сэр, — подтвердил офицер в чалме, когда Элгин взглянул на него.

Когда видишь толпы жителей Калькутты, этот миллион согнанных и сбежавшихся на зрелище казни, и угадываешь за пределами зрения весь людской океан этой огромной страны, то понимаешь, как нелепо объявлять себя господами и властелинами Индии. Европейцы должны оставить в этих народах не следы от ран, не шрамы, а дать разобщенным, изнищавшим в темноте туземцам современные знания и навыки, заложить здесь основу иной жизни, научить их умению обретать благосостояние.

Пока об этом нечего говорить, нелепо, бессмысленно. Война должна быть доведена до конца, мятеж подавлен, торговля продолжаться.

— Я должен сказать все это пойманным участникам злодеяний, чтобы все ужасались в этой стране, опасаясь подобной казни. Они перерезали горло нашим детям, казнили беременных женщин… — с некоторой нервностью повторял Джон Каннинг, возвращаясь со своим гостем верхами, в сопровождении конного конвоя. — Они верят, что загробную жизнь душа может обрести лишь, если тело усопшего остается в целости. Так им и надо! Их злодейства ни с чем не сравнимы. Пусть мучаются, кто еще жив! Возмездие должно свершиться.

«Ну уж это не возмездие, а позор и безобразие!» — подумал Элгин. Он молчал, как орел в клетке, где нельзя расправить крылья. Террор и насилие, царившие в колонии, подавляли его. Он имел достаточно здравого смысла, чтобы понять, но справиться с этим чувством не мог, продолжая становиться запуганным всем, что тут происходило.

— Я теряю характер в ваших глазах? — спросил Джон Каннинг. Он печально улыбнулся.

Джеймсу Элгину предоставлены обширные апартаменты во дворце губернатора Индии. К его услугам предупредительные и умелые туземцы. Как ни велик дворец, но все же четыреста слуг — это слишком, даже для губернатора Индии. Тут не скупятся на роскошь, привыкают к ней и к угодливости множества людей. Со слугами обращаются хуже, чем с животными. Их не называют по именам. Английская Калькутта, согласно местным понятиям, должна поражать воображения богатством ее повелителей. Тут наследуются обычаи самых кичливых и претенциозных азиатских владык. Ничего подобного нет в Гонконге. Практичные, цивилизованные китайцы восхитились бы, увидя подобную роскошь, сделали бы вид, что оценили ее, но за глаза высмеяли бы. Они пойдут за европейским комфортом. Зрелищем богатства их не ослепишь и не проведешь. Кажется, что, где не нужна роскошь, там не нужны будут жестокости. Честность и гуманность, как полагал сэр Джеймс, заложены в характере каждого человека. Либерализм наиболее удачное изобретение практической денежной демократии современных европейцев.

Каннинг в губернаторском кабинете отдавал в присутствии Джеймса поспешные распоряжения командиру бригады, отправлявшейся в пекло событий.