Николай Задорнов – Владычица морей (страница 29)

По такому случаю нельзя было не заехать к Никки-Трикки, как прозвали Эванса. И к Наташе, московской леди Эванс. Да были и дела. И советы не вредны. Ум хорошо, а два лучше.

Глава 14

…при Ватерлоо они стояли как раз друг против друга и обменялись, вероятно, не одной пулей…

На стенах, и на каменном полу в прихожей, и на диванах развешаны, разбросаны цилиндры, шляпы, трости, зонтики, непромокаемые плащи. Дорогие вещи, такие же, как выставленные в витринах магазинов, тут пренебрежены, брошены как попало, и в этом шик.

На столе множество бутылок и разных блюд из рыбы и мяса, крупные свежие фрукты, всякая всячина грудами, бери кому что нравится.

Большинство участников попойки молоды, но в бороде и усах, для солидности. У некоторых из заросли волос выглядывают мальчишечьи глазенки рисковых тигрят коммерции. Go-go boys! Ходовые ребята!

Толстолобый купец из Сити, с бриллиантовой брошью на шарфе в горошек и с изумрудами на медных пряжках башмаков, поклонился Алексею низко, касаясь рукой пола, приговаривая по-русски: «Прости пожалуй… хлеб соль… прости пожалуй».

Колька Эванс, видно подстроивший эту сцену, хохотал, валясь на диван, и задирал в воздух ноги в клетчатых брюках со штрипками за каблуками остроносых штиблет.

— Мистер Мортон и сыновья! — вскакивая и превращаясь в делового человека, пояснил он, решительным жестом показывая на толстого джентельмена.

В откупленной на сегодня таверне, на попойку к молодому Эвансу, собрались диккенсовские типы. Англичане считают, что сейчас у них эпоха двух великих: королевы Виктории и Диккенса, популярного в народе. Но Виктория никак не сладит с Пальмерстоном, которого слушается нация, а Диккенс — с пороками общества.

Диккенсовские типы в жизни все же куда приличней, чем в книгах. Великий романист характеристики ради придает им разные безобразия во внешности и в нравственном облике. Кроме Пиквика, конечно, и его милых друзей.

Сибирцев за столом, приглядевшись, подумал, что здесь не просто торгаши, есть и дворяне разных степеней, в чем он плохо разбирался. Неприлично спросить, как японца: «Вы дворянин?» Или: «А что означает ваша степень дворянства? Выше баронета?» У них многие и в коммерции и во дворянстве, или не во дворянстве, а на подходах к нему, все кичатся друг перед другом положением и знатностью и сами это высмеивают судя не только по книгам и карикатурам. Собрались степенные, опрятно одетые молодые люди. Лишь некоторые постарше. Престиж «русских попоек» Николая Эванса поддерживался приглашением русского гостя, про которого тут уже насказано.

Напротив Алексея, на свободное место за столом, где лежала карточка на тарелке, уселся, встреченный возгласами и поднятыми бокалами, молодой человек среднего роста с нежным и добрым лицом. В маленьких русых усах, как с пушком над бледными губами, чисто выбритыми щеками, со светлой головой, он казался безбородым, как отрок, списанный с иконы.

Небольшие глаза его сохраняли все время выражение боли; он как бы чувствовал себя виноватым, или его что-то мучило, и он со смиренным выражением лица терпел, вызывая симпатию у Алексея. Он словно молчаливо просил прощения за свое присутствие у шумной компании, принявшей его весьма почтительно. Все обращались к нему любезно и заискивающе, ухаживали и старались услужить, и даже богатый купец в бриллиантах разок-другой потянулся подлить ему в бокал.

Кто он? Может быть, выскочка? Или… У них ведь и герцога можно встретить там, где не ждешь.

Его глаза где-то блуждали, хотя он успевал за каждым понаблюдать. Он пил в меру, но пил еще, бледнея и становясь все более похожим на святого страстотерпца. По мере того как он пьянел, окружающие становились все более внимательны к нему. Он казался слишком светел и чист, не только глазами и цветом кожи, но и веявшей от него чистотой души и таившейся в нем болью, и не подходил к этой шумной компании преуспевающих дельцов.

Эванс подошел к Алексею, показывая, что делает честь своему приятелю, «старому мальчику». Он замечал обоюдную непростоту во взглядах Сибирцева и его визави.

— Я бы желал вам, господа, познакомиться и подружиться, так принято у нас, у русских. Что хотят, о том прямо и заявляют, как в парламенте. Прямо по-саксонски.

Эванс перевел взгляд с одного на другого и обратно, как бы стараясь этим сблизить обоих.

— Вы сражались в Крыму друг против друга…

«Горазд врать мой Коля, — подумал Алексей. — Впрочем, назвался груздем — полезай в кузов, мотай, Леша, себе на ус».

Молодые люди поднялись и назвали себя. Эванс перешел на русский, сказал, что это известный Чарлз Гордон, инженер-лейтенант, под Севастополем у него чесались руки, перешел в строй, командовал в боях, бывал в рукопашных и в разведке, в стычках с казаками, показал большую смелость, прославлен и не раз награжден. Но отказался командовать конным войском, сформированным из татар и турок, объяснив, что не желает иметь с ними дела.

— Вы поляк? — спросил Гордон.

— Я сказал вам, что он русский, — резко ответил Николай.

Гордон встал, потянулся через стол с кушаньями и сильно пожал руку Алексея, словно хотел вырвать ее из плеча.

— Очень рад! Я знаю поляков. «Для поляка две параллельные прямые кажутся лабиринтом», это сказал герцог Веллингтон. У нас в Портсмуте и Саутгемптоне живут и перебиваются триста поляков, ожидая, когда Пам пошлет их поднимать восстание против царя.

«Крепка же рука у этого святого!» — подумал Алексей.

Гости стоя выпили за дружбу Гордона и Сибирцева, и потом все пошло по-прежнему. Николай сидел на торце стола, как капитан в кают-компании. Мир заключен, чего же еще делить. Но Эванс никогда не останавливался на полпути. Кроме того, он угадывал что-то общее в жизни этих молодых людей.

— В Крыму казаки поймали поляков-перебежчиков, привязывали каждого к двум лошадям и разрывали на чисти, — вымолвил Гордон.

Сибирцев боя не принял.

— Про это вы не первый раз слышите? О таком случае писали газеты.

— «Таймс», — сказал Эванс, — умело пользуется синей репутацией — знает, что писать.

Гордон еще пил и побелел как бумага. Он, казалось, так ослаб, что сейчас уснет или свалится.

— У русских в музыке только три ноты, — сказал Гордон, вытягивая шею, и для вящей убедительности подпил руку, показывая три растопыренных пальца. Это похоже на то, что Вера про них говорила, что их чувств хватает на одну октаву.

Гордон опять долго молчал и через некоторое время снова повторил:

— У русских в музыке только три ноты.

— Где ним приходилось слышать?

— В Крыму, cэp, — вздрогнув, вежливо ответил Гордон, в лицо его покраснело, и белые ресницы заморгали по-детски, а брови стали еще белей.

— А вы не были в Китае?

— В русской музыке только три ноты, — повторил Гордон. Выражение свирепой решимости и непреклонной воли явилось в его маленьких глазах и на остром лице. И сразу же он опять освятился и кротко молвил:

— Tакую же музыку я слышал на Кавказе.

Колька был уже рядом с Гордоном и бесцеремонно ткнул его в плечо. Все вставали, чтобы размяться и подышать.

— Мы к русским не питали в Крыму никакой вражды, — закричал Гордон и, размахивая руками, пошел вместе с Эвансом вокруг стола к Сибирцеву.

— С большой охотой стреляли бы в союзников. Их бонапартизм, чванство, склонность к грабежам и групповым насилиям…

— Убить человека Гордону раз плюнуть, — заметил Эванс, сводя новых знакомых, — но он убивает в честном бою, он быстр, спортсмен убийства. Потом молится, ходит в церковь — и очищен. Живет ангельскими делами и молитвами. Принято в Англии.

Гордону шутка не понравилась. Во-первых, мистер Эванс преувеличивал спортивный азарт сэра Чарльза. Путать себя с Англией Гордон не смел. Об Англии он более высокого мнения, чем о себе.

Колька, видно, готов был к этому. Он что-то долго стал рассказывать Гордону очень тихо, вопреки правилам приличия, и тот буквально просиял. «Может быть, про меня?»

— Я ему сказал, что ты, — быстро заговорил Никки-Трикки на русском, — так же, как и он, был влюблен в несовершеннолетнюю. Как и он, испортил ее, из-за этого со скандалом бежал из колонии, куда попал в плен, а теперь из России опять уехал к бывшим врагам, которых во множестве убивал в войну. Пока он побеждал Севастополь, ты соблазнил девочку-англичанку и был приговорен в Гонконге… Разве не так?

— О! О-о! — восклицал Гордон.

Видимо, все, что сочинил Эванс, как две капли воды схоже с тем, что произошло с Гордоном. Он отвергнут английским обществом, позор пал на его голову.

Гордон смотрел теперь на Сибирцева как на родного брата. Зачем Алексей в Англии; про его заказы, закупки и деловую жизнь он не осведомлен; ему дела нет.

— Я очень тронут…

Разговоры пошли про колониальные товары, об изысканных винах и арабской парфюмерии на маслах, об арабских скакунах и клинках новейшей стали и про женщин…

— Я не был бы англичанином, Леша, если бы сейчас, напившись, не выудил из тебя ответ. Для какой пиратской экспедиции тебе потребовались закупки? Вы завоевываете Дальний Восток? Все ли ты мне рассказал?

Гордон ушел с шумной толпой, повалившей во двор.

— Не все закупки закончены. Еще осталось дело, о котором ты знаешь. Меня просил в Петербурге адмирал Казакевич. Он назначен губернатором в новый город, в Николаевск-на-Амуре. Узнав, что я еду в Англию, просил в контакте с нашим атташе, чтобы я предложил какой-либо солидной фирме спроектировать и построить док.