Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 55)

— Как вы, сэр, могли допустить что-то подобное? — грубо и бесцеремонно сказал он Элгину. — Такой неравный брак безвестного чужеземца, бывшего нашего пленника, с англичанкой высокого происхождения?

Смит сам не знал, в какой попал просак. Любимая им вышла замуж за недостойного.

— Кто? О чем вы говорите, сэр?

До сих пор у Смита рот был на замке.

— О дочери губернатора Энн Боуринг, вышедшей замуж за Сибирцева, из моряков Путятина.

— Скажите, а как они познакомились?

Со Смитом у посла разговор без излишней деликатности. В конце концов Смит сам проворонил и несет ответственность.

— Откуда вы знали Сибирцева? Где познакомились с ним? Когда?

— Отец Энн, сэр Джон, когда-то был лучшим в Англии литературным переводчиком русских поэтов. Он знает русский язык. Пользуясь пребыванием русских пленных в Гонконге, он возобновил занятия русским языком. Это возбудило интерес в семье. Этим воспользовались пленные.

Смит, видя, что Элгин не желал бы слышать грязные сплетни, продолжил про ученую карьеру сэра Джона. Боуринг избран в академии нескольких европейских стран. Это мало убеждало Элгина. Академии подчиняются политическим интересам спекулянтов, это чем дальше, тем хуже, дело возвеличенных ими не в ученых заслугах, а в Польше и России.

— Как только увлечение молодого человека стало заметно, мы постарались все пресечь, — не удержался Смит. — Сибирцев был взят под стражу, скомпрометирован этим, но сразу выпущен, и вскоре его постарались выслать из колонии на судне, где были холерные больные.

Элгин дал понять, что не желает слушать о делах военной полиции. Нельзя связывать это с чистым именем сэра Джона.

Смит осекся и обещал рассказать подробнее, если потребуется.

Элгин сказал, что Сибирцев производит самое хорошее впечатление.

Глава 25

Я знаю край, где все обильем дышит,

Где реки льются чище серебра.

Где ветерок степной ковыль колышет,

В вишневых рощах тонут хутора…

В тот год в июне над бескрайними просторами южной Украины, которую в те времена еще называли Новороссией, по ночам вспыхивали частые зарницы. Созревал богатый урожай. Евреи-скупщики и хлеботорговцы загодя разъехались на бричках из Одессы, посещая богатых крестьян и помещиков.

Одесса после войны богатела, становилась, как уверяли одесситы, более похожей на Париж, чем на бывший центр Новороссийского края, ныне уездный город. Чиновники жили, получая жалованье и вдобавок долю в винном откупе и хлебной торговле. Купцы заводили дела со всей Европой и строили заводы и фабрики. Здесь существовало дарованное императорами Одессе «порто франко» — беспошлинный ввоз и вывоз товаров. Суда из всех стран Европы приходили в одесский порт за пшеницей, пенькой, растительным маслом, кожей, спиртом, сахаром. Чумаки свозили эти богатства на волах со всего юга страны. Богатые казаки из области Войска Донского пригоняли стада быков и табуны лошадей. Турки в красных фесках, крымские татары и греки торговали табаком со своих плантаций и свозили на принадлежавших им судах каботажного плавания арбузы, дыни, яблоки, кандиль, шафран, розмарин.

Через Черное море Одесса кормила вывозными хлебами Англию, Францию. Италию и Грецию. Лучшими в мире считались корабельные тросы из русской пеньки. Что бы ни было, какие бы крестьянские реформы ни объявлял император, а торговля хлебом и сахаром, как уверены были купцы Одессы, как шла, так и будет идти, на черноземе по-прежнему с каждым годом урожай будет увеличиваться. Уже потянулись в Одессу на службу или открывать дела шляхтичи из Польши, ожидавшие перемен к худшему в отношениях со своими крестьянами, бунтов и возрождения казачества.

От торгашей и маклеров, ведущих дела с английскими и французскими агентами и фирмами, нарождалось в Одессе поколение молодых греков и еврейства. Эта молодежь, по большей части стыдившаяся своих папаш-спекулянтов и теток — содержательниц притонов, стремилась к знаниям, желала равноправия, учения в Петербурге и в Москве. Многие получали высшее образование. Из этой же среды происходили многочисленные коммивояжеры, агенты по фрахту. А из бедноты — здоровенные еврейские мужики: портовые грузчики и рабочие на фабриках.

Многие стали эмигрировать в другие страны, даже за океан, и почти все переводчики в иностранных портах, а также посредники при ведении дел с Россией, менялы и агенты по сманиванию русских матросов на иностранные суда были одесситами или их потомками.

В зеленом красивом городе над морем складывались крепкие общины верующих: православные, лютеране, католики, иудеи, магометане. Выгод и дела хватало всем.

Богатые дворяне, православные и католики, растили детей, учили их музыке, отдавали в одесский лицей, в гимназии и в военные училища.

Одесса уже славилась в театральном мире России как рай для артистов. Город украшался памятниками и торжественными зданиями. Город гордился Пушкиным, тут считали его своим согражданином. Здесь читал лекции знаменитый Пирогов. Сюда приезжали на гастроли знаменитые певцы и певицы из Италии. Выпускалось семь газет. Существовали ученые общества. Одесса славилась хорошими врачами, любила музыку и музыкантов. Хорошая пожива всегда была для полицейских и чиновников. Нарождались многочисленные одесские жулики, воры, проститутки.

Тут умели погулять и в царские дни, и на всех трех пасхах, справляющихся веснами по очереди одна за другой. Так всю весну, а до того и всю зиму праздники происходили непрерывно, и музыка играла на балах у дворян и у разношерстных купцов, и на бульварах, и в трактирах, на базарах и в тавернах, которые открывались для иностранных и своих матросов и для грузчиков. Из смеси создавался «блат», что-то вроде гонконгского «пиджин».

Василий Степанович Завойко, имение которого было не очень-то далеко, тоже вел тут дела, приезжал в Одессу, его все знали и уважали и как хорошего хозяина, и как знаменитого адмирала, единственного из героев минувшей войны, который не только выстоял на своих редутах в Петропавловске-на-Камчатке, но и поразил и разбил врага, пришедшего на шести кораблях, обратил его в бегство и заслужил за это высочайшую благодарность, чины и награды.

Василий Степанович — основатель порта Аян, зачинатель амурского дела, первый исследователь великой реки, составитель карт Тихоокеанского побережья, все подготовил, чтобы занять Амур.

Но почему же один из лучших адмиралов России так рано отправлен на пенсию и живет в своем поместье? Этот вопрос Василий Степанович сам себе задает. Никто в минувшей войне не одержал над союзниками такой решительной победы, как он. Государыня сказала Василию Завойке: «Ты единственный, кто утешил моего Николая перед кончиной».

Вина Завойки якобы в том, что не все запятые в письмах ставит. А на самом деле за то, что он честен, солдаты и матросы любили его, он не воровал.

Правду резал в глаза. Совершал невозможнее, пропилил льды и, работая сам с матросами, вывел из Петропавловской бухты флот, спас гарнизон порта, когда приближалась беда. Муравьев убрал Завойку и многих других: сам остался единственным исполнителем амурского дела.

Подолгу Завойко в Одессе не жил, хотя, кажется, нет на свете человека, который не любил бы вечером посидеть на Приморском бульваре над Потемкинской лестницей и Черным морем, когда нарядные и пестрые горожанки с моряками и кавалерами прогуливаются по летнему воздуху, а пожилые мужчины, собираясь, разговаривают досыта, как принято на юге, где бульвар часто заменяет гостиную.

А Завойко всюду замечал безногих и на костылях инвалидов войны, тянувших руку за грошами к довольным жизнью горожанам. Он знал, какое море бед и нищеты таится за парадным фасадом Одессы и в ее пригородах.

Черт бы побрал Петербург! В Петербурге для Завойки места не нашлось! Сам великий князь Константин в 1855 году писал Муравьеву, что не может взять в Петербург адмирала Василия Завойку: «У меня нет мест и должностей для таких настоящих моряков, какими являются Завойко и…»

А теперь строится новейший флот, и много судов спущено, и ходят целые эскадры по всем странам, и есть места и должности для настоящих моряков. А Завойко сидит в деревне. Он совершает подвиги, но не такие, как прежде. Если он герой войны, то из таких же характеров являются и герои труда! Одесса. Херсон, Николаев чтят Василия Степановича, как и весь Черноморский флот, как и губернское начальство.

Завойко не из той шляхты, которая боится реформ. Он сам простой мужик и будет всегда работать, как и всю свою жизнь.

Жарким осенним днем, когда поля яркой желтой стерни тянутся вперемежку с пахотой по чернозему, Василий Степанович сидел после обеда у выцветшего садового столика, над которым вьющиеся крымские розы и виноград образовали род шатра с ведущим к нему колючим коридором.

Поодаль от этой живой изгороди супруга его Юленька Завойко, стуча медными тазами, с молоканкой Христиной, вернувшейся вместе с ней с Тихого океана на родную Украину, заготавливала варенье на зиму. Тут не Аян, все растет, и круглый год все блага земли есть в продаже, но хороший хозяин запасает все свое, и поэтому для него осень лучшее время.

Василий Степанович в усах, в простой белой рубахе, в ремне и черных флотских брюках, заправленных в сапоги. Даже новый, незнакомый человек, судя по его виду и осанке, признает адмирала и героя. Сегодня сразу за много дней из Николаева получена почта: газеты и письма. Читал все обстоятельно и не торопясь.