Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 2)

Конечно, место любопытнее. Но не оживлено для Алексея никаким чувством. Губить молодые годы в захолустье! Охота будет хорошая, уток всегда много и разной боровой дичи. Может быть очень занимательной жизнь в новом краю, если ее начинаешь сам. Конечно, это более подходит женатому, семейному, тут ведь закладывается зародыш чиновничества и казенщины, да еще при границе. Редко встретишь в этих краях образованного офицера. У Муравьева многие произведены из солдат. Это крепкие орешки. Их-то и посылает он командирами и начальниками на новые посты в тайгу, где все надо начинать с осушки болот и рубки леса. И может быть, с такими людьми Сибирцев ужился бы. А у китайцев своя мелкая бюрократия. Рыбак рыбака видит издалека. Алексей себя знает, он тут займется исследованиями, изучением языков.

А все-таки будет тоскливо и скучно, и прекрасные берега могут наскучить. Напротив поста Усть-Зея, на другой стороне реки, находится Сахалян Ула Хотон, или кратко — Сахалин, что-то вроде китайской деревушки. Бедное северное население. При нем полно сыщиков и полицейских, которые сами такие же оборванцы, как обыватели. И мелких рангов мандаринов. Каково это после знакомства с китайцами Кантона и Гонконга! Не очень-то тянет Алексея в стоящий рядом с Сахаляном маньчжурский городок Айгун, с цитаделью и ямынем, в котором находится сам амбань. Оставаться тут надолго не хотелось бы. Алексей согласен вытерпеть год-другой, но он идет с потаенной целью, хотел бы надеяться, что уже в этом году будет послан дальше, на открытие южных гаваней. Либо морем, либо по рекам вместе с молодым ученым Венюковым. Михаил Иванович идет с этим же сплавом в составе экспедиции на другой особой барже, предназначенной для ученых, находящихся в подчинении у Муравьева. Там у них кони, вьюки, мешки, ящики, инструменты, оружие. Последуют до устья Уссури, а потом по ней, против течения, к югу, в верховья. С Сибирцевым дело все же окончательно не решено. Велено быть наготове.

— Сигналят. Алексей Николаевич, — доложил казак.

Муравьев вызвал к себе на генеральскую баржу. Сидя в салоне и глядя несколько испытующе, Николай Николаевич напомнил, что Сибирцеву предстоит в Айгуне. На него возлагается важнейшее поручение, как на офицера, знакомого с артиллерией и владеющего китайским языком. Показать китайцам пушки из путятинской, во Франции закупленной Евфимием Васильевичем для Китая артиллерии, которую Пекин согласен принять, но не принимает, отказывается от доставки через Монголию по той причине, что якобы народ там глупый и ему такие пушки показывать нельзя. А на самом деле — опасаясь, чтобы монголы не захватили эту французскую артиллерию. Но и не только в этом суть.

Вот и надо заинтересовать китайцев, попытаться передать для образца два орудия, показать их действие, выбрать для этого удобную площадку или отдельный остров, каких вблизи Айгуна много. Муравьев знал, что у Сибирцева есть свой взгляд на все это, — зачем, мол, убеждать китайцев, учить их тому, чему они обучены? Сибирцев в Гонконге видел на китайских джонках современные пушки. Но дело поручалось ему. В посольстве известные знатоки китайского языка, дипломатические чиновники, но не знают военного дела, поэтому вменяется в обязанность Сибирцеву не только быть переводчиком, но и все посредничество при передаче пушек, документация. Он наблюдателен, знает китайцев, уловит и услышит то, на что ухо дипломата не обратит внимания, это у него получается само собой.

Беседуя в салоне, у широкого окна с проплывавшими пейзажами Приамурья, генерал как бы советовался, говорил как со зрелым и бывалым мужем; лестно, конечно, да что толку? Муравьев зорко наблюдал за ним.

По молодости Алексей готов пренебречь предосторожностями, дать честный совет.

— Стоит ли все же. Николай Николаевич? Ведь это затея Евфимия Васильевича, а вы сами не согласны.

— Эта затея одобрена государем. Откуда вам известно, что я не согласен с передачей артиллерии Китаю? Я вам этого не говорил.

— Мне никто не говорил. Но вы всегда были не согласны с Путятиным По вашему мнению, сначала надо образовывать свой народ…

Муравьев молча выслушал возражения Сибирцева и начал угрожающе махать в воздухе указательным пальцем.

— Батареей будет командовать полковник Иванов. Объяснять и все остальное — вам. Делать что не по душе! Но извольте исполнять. Мне самому не всегда и не все по душе. Имейте в виду, что Евфимий Васильевич Путятин — искусный дипломат, он уклончив, безукоризненно вежлив и на вид даже мягкотел, но на самом деле непоколебим, его поступки всегда рассчитаны, он изучает каждое дело основательно, прежде чем браться за него. Алексей Николаевич, мы еще вернемся к делу, но помните, что Айгун близок, до начала переговоров остаются считанные дни.

Сибирцев повторил, что, бывая в южных морях, в Гонконге в плену, он видел, какими новейшими орудиями вооружены некоторые джонки китайских торговцев и пиратов, не говоря уж про торговые суда европейцев. Там можно получить за деньги любое совершенное оружие и сделать это тайно. Путятин там был давно и недолго и не знает, что там теперь творится. Китайцы не захотят быть от нас зависимыми, они не примут артиллерию, в чем вы убедились, получив из Пекина согласие, а по сути — отказ.

— Вы моряк! — заметил Муравьев. — Вот я и везу пушки разного калибра для наших крепостей, а для китайцев только два орудия, а остальной груз дружбы лежит на границе и ждет востребования из Пекина. Если не примут — их дело. Мы покажем дальнобойность пушек, меткость наших наводчиков и как управляется прислуга, с которой никаких пиратов сравнить нельзя.

Сибирцев подумал, что, пока китайцы раскачаются и решатся принимать, в Петербурге, чего доброго, политика переменится.

Придя в Усть-Зею. Алексей должен будет ждать приказа Муравьева. Матросы — хорошие друзья и спутники по скитаниям, служили с Сибирцевым на «Диане», были в японской экспедиции. Есть двое молоденьких, новички. Есть матросы старше и опытней Алексея, но все по какой-то причине его побаиваются. Какая-то слава его их настораживает. Маслов, теперь сдавший экзамен и произведенный в штурманские прапорщики, первейший моряк, и тот при Алексее тише воды ниже травы, смолкает, ждет приказания. Над Масловым подшучивают товарищи; «Курица — не птица, прапорщик — не офицер, его жена не барыня…» Все грамотные, по службе беспрекословно подчиняются Маслову. Как и прежде, в японской экспедиции и в плену, когда был он старшим унтер-офицером.

Так после Лондона, после приманок блестящей карьерой, после шика и блеска на русские деньги — в захолустье, на новый пост Усть-Зею! А там в зиму — картеж, водочка, сплетни, казенный паек, поездки в Айгун, в китайскую харчевку, в обжорку за ханьшином. Но может быть, в новую экспедицию? Куда же? Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Намекали Алексею Сибирцеву, что желательно бы давать ему поручения не только по министерству иностранных дел. Не затем ли его и развлекали в III отделении? Изучали? На досуге бог знает что в голову лезет. Была и у них какая-то цель! У матросов в головах семьи, оставшиеся в Питере. Они почти все женаты — не как Алексей; им можно и есть о ком поскучать, пока идут по реке и когда останутся с ним на Усть-Зейском посту. Жизнь без штормов, а паруса на барже риска жизнью не требуют, и управляться с ними просто, даже казаки умеют.

Муравьев и Сибирцев после разговора о делах вышли на палубу, судно обогнуло близкие скалы. За ними увидели глинистый берег и березовый лес, как в легком зеленоватом тумане. Сразу вышли из весны в лето, как по манию волшебства. До сих пор все было серо на берегах, а обошли утес — всюду зелень.

— Лето начинается! — сказал Николай Николаевич. — Надо спешить!

Навстречу, вверх по течению, под правым берегом, шла маньчжурская сампунка со значком батальонного мандарина на мачте, десятка полтора китайцев тянули ее бечевой. Это пограничный обход по реке.

Муравьев велел Сибирцеву спускать шлюпку, идти, встретить маньчжура и поговорить.

На всем ходу, лихо, Маслов, держа вельбот как яхту и едва не касаясь парусами волн, срезал нос сампунке, а Сибирцев крикнул по-китайски, приглашая приставать к берегу.

На берегу за обедом с маньчжурами разговор затянулся. Простились дружественно. Сампунка пошла вверх, а шлюпка Сибирцева — вниз. Ветер нанес туман. Заночевали на берегу, в пустом охотничьем шалаше. Утром пошли вдогонку сплава, исчезнувшего в дождях и в весенних туманах. Гудков парохода не слышно.

Амур разбился на протоки, потом опять слился. Ветер стал крепчать, пошли волны, разыгрался шторм, как на море. Шлюпку стало заливать. Парус и мачту убрали, гребли к берегу, непрерывно отчерпывая воду. Попали в наносник. Не успевали отталкивать лесины. Из мутной воды выкатила на волне огромная столетняя липа, вырванная в прибыль с корнями, и, поворачиваясь, ударила шлюпку острыми сучьями. Алексей заметил на ветвях зазеленевшие листочки. Первая липа, которую увидел он после хвойных и березовых лесов! Шторм, ветер, бортовая доска разбита. Матросы отчерпывают воду. Ухватились баграми за ствол лесины. Алексей с Масловым осматривают, нет ли других пробоин. Догребли до острова. Шторм отстоялись в протоке, вытащив шлюпку на обрыв. Плотник «зашил» борт доской.