Николай Задорнов – Могусюмка и Гурьяныч (страница 57)

— О чем это ты, Захарушка?

— О том, Настасья, что сейчас и ехать.

— Куда, зачем ты поедешь?

— Сначала поеду в Низовку и посмотрю, как они там мою лавку сожгут. А с Собакиным я еще померяюсь силой. А из Низовки, может статься, через низовский перевал, за хребет — в город. Суди сама, что же это такое — в заводе все перевернули, толку нет, находятся бунтари, поджигают… Теперь мало, что завод нарушили, торговать не дают. И народ злобится, тоже хорошего ждать нечего.

Настасья знала, что если мужу запало в голову, он от своего не отступится.

— Санка, ступай на конюшню, заложи Буланого, — сказал Захар.

Приказчик вышел.

— Из Низовки поеду защиты себе и народу искать. Ждать, покуда в городе сами узнают — долгая песня. Я приду туда и спрошу их, что они думают. Ведь они и народ изведут и торговлю погубят. На заводе меня никто слушать не хочет — ни тот, ни другой, а без дела сидеть не могу. Деньги знаешь где?

— Ах, знаю, Захарушка!

У Насти такой вид, словно она хотела сказать мужу о чем-то гораздо более важном, чем лавка и поджоги, но чувствовала, что не может и он не поймет, и поэтому смущалась.

— Если что — ты хозяйка им.

Настасья печально усмехнулась, но Захар не заметил.

Вошел Санка. Булавин встал, поднял полушубок, надел его поверх поддевки, опоясался кушаком. Настасья сидела на сундуке, опустив руки. Вот он снял со стены охотничий нож в чехле, заткнул его за пояс, надел сумку с огневым припасом, тщательно застегнул ремешки.

— Подавай чепан.

Настя засуетилась.

— Да как же ты один в Низовке с собакинскими справишься?

— Да уж, бог даст, управлюсь. Мне только им в глаза взглянуть. Поди, не медведи…

— Да что это, господи, вдруг сразу не евши, не пивши — и в дальний путь!

Захар был смел и удал. Его задели за живое.

Настя подала чепан. Захар сунул руки в широкие рукава. Жена натянула ему одежду на плечи.

— Тепло будет, — улыбнулся Булавин. — Ты смотри тут, не плошай.

Он взял из рук жены шапку, повернулся в передний угол и стал молиться на темные лики святых.

Настя стояла сзади и тоже перекрестилась несколько раз. Но молитва не шла на ум. Дрожь охватила Настасьино тело. Она растерянно смотрела на широкую спину мужа и судорожно теребила пальцами передник.

Захар обернулся. Надел ружье, сунул правую руку в петлю ременной нагайки. Достал из печурок нагретые варежки.

— Ну, жена, покуда до свидания!

— Захарушка, милый!.. — Настасья разрыдалась. Она охватила его за широкий ворот чепана и прижалась к его груди.

— Чего это с тобой, Настя? Да, будет, будет! Жив вернусь, не печалься. Ну, прощай, — поцеловал он ее. — Господь поможет, уйму всю шайку своих соседей любезных, не реви, Настя… Дело важное… Товар… лавка. Подковы смотрел? — спросил он Санку.

— Исправны.

— Ну, пошли.

Вышли во двор. Снег валил пуще прежнего. У крыльца стоял Буланый. Охотничий пес Захара шмыгнул из потемок, скулил, ластился о сапоги Булавина.

— Зверюга… — потрепал его по волчьей шерсти Захар. — Кормила, Настя, Серого?

— С вечера еще накормлен.

— Ну, Санка, смотри. Что тут с Настей случится, ты в ответе будешь.

— Бог милостив… Не беспокойся, Захар Андреич, не впервые.

— Захарушка, да шапку-то ладом надень, дай я тебе поправлю, вон какой снег, набьется за ворот.

Санка открыл ворота, поднял подворотню.

Захар сел в розвальни, хлестнул Буланого. Настя вышла за ворота и долго смотрела вслед. Пес помчался следом. Настя пошла во двор. Санка сразу же захлопнул ворота, щелкнул замком.

— Послать тебе Феклушу? — спросил он Настасью.

— Нет уж, Александр Иваныч, куда ты ее от младенца, пусть с ребятишками возится. Меня и так никто не тронет.

— Ну, так покуда…

— Спи спокойно, Александр Иваныч.

Санка ушел в калитку на свой двор.

Настасья вошла в избу. В кухне жарко, чисто. Думы ее смешались, а тревога все росла.

Булавин нагнал собакинских молодцов верстах в пяти от завода. Светила луна, и они сразу узнали его.

— Стой? Куда скакал? — подступили двое, хватая коня за уздцы.

Захар пригляделся, чтобы не ошибиться.

— Не шевелись, — сказал ему долговязый мужик с дубиной.

Это и был новый собакинский помощник и главный громила.

— Ты кто такой? — спросил он у Булавина.

— А ты сам-то кто?

— Мы у дела, а ты вылезай.

— Вылезай, вылезай…

— Смотри у меня!.. — пригрозил мужик.

— Ой ли? — усмехнулся Захар.

— Верно говорю.

— Серый, бери! — Пес залаял, завизжал, прыгнул мужику на спину, схватил его за ворот.

— Братцы, помогите! — кричал тот, отбиваясь от собаки, и упал в сугроб.

Захар дернул вожжи.

— Стой! — закричал другой мужик, но тут Булавин хлестнул его кнутом и погнал коня.

От моста кричали. Слышен был собачий лай.

Захар придержал вожжи, вслушался. Крупно прыгая по снегу, примчался Серый. Он тяжело дышал и метался вокруг розвальней.

Снег запушил широкие ветвистые ели, завалил глухой проселок. В эту зиму Захар первый прокладывал тут дорогу.

Булавин имел надежду на низовских мужиков. Не первый год он знал низовцев и вел с ними дела. Они не пойдут на грабеж лавки в своей деревне.

Низовка и Николаевка — русские села вблизи завода. Но низовцы живут подостаточней. Низовцы славились тем, что у них каждый мог найти работу — так много арендовали они земли для засева. Богачи давали помощь под залог вещей, одежды, серебра, полозьев от санок.

Не выкупит хозяин залога к осени — сиди без саней. На новые санные полозья железа купить дорого, на старых — без полозьев не поедешь. Закладами низовцы пользовались и норовили износить, изработать заклад, даже пословицу сложили: «Заклад — носи до заплат». А от низовцев научились и башкирские богачи, тоже брали в залог полозки от санок.