Николай Якушев – Банкир на мушке (страница 11)

Так и вышло. Потом это стало повторяться все чаще и чаще, и Карина наконец поверила, что нашла свое счастье. Виктор был заботлив и нежен. Страстных клятв не произносил, но цветы дарил постоянно. В постели же у них была полная гармония – ночи отнимали у них все силы без остатка, и Карина решила, что теперь Виктор уже точно принадлежит ей. Она летала как на крыльях.

Первый ушат холодной воды обрушила на нее та самая Вера. Как-то в минуту откровенности она сказала, цинично усмехаясь:

– Зря радуешься, подруга! Думаешь, подцепила мужика? Как бы не так! Я этих тварей в штанах вижу насквозь! Он сейчас с тобой трахается, потому что его физиология этого требует, а ты самый подходящий вариант – сама подставляешь. А женится он не на тебе, а на чьей-нибудь дочке, помяни мое слово! Вот оперится маленько, обтешется… Не видишь, что ли, он только и думает, как бы ему наверх забраться – что, неправда? Да ты в глаза его посмотри!

Карина каждый день смотрела в эти глаза, но никаких гнусностей в них не видела. Серьезные и красивые были глаза. А насчет того, что Виктор хочет наверх пробиться… Что ж в этом плохого? Нормальное честолюбие. Он этого заслуживает.

Стоит только поглядеть на него во время операции – как безошибочно и искусно действуют его руки, как верно он оценивает ситуацию, какими зоркими делаются эти самые глаза… А как он наблюдает послеоперационных больных? Как по десять раз на дню подходит к каждому, как учитывает любую мелочь, как не прощает малейшего разгильдяйства персонала! В таких случаях говорят – врач от бога.

И все-таки какой-то червячок сомнений точил душу Карины. Слова этой нахалки Веры сделали свое дело. Нет, пожалуй, как раз их Карина постаралась начисто выбросить из памяти. Сомнения пришли позже.

С некоторых пор встречи их вдруг стали реже – Виктор ссылался на занятость, на то, что он собирается защищать кандидатскую. Карина могла это понять, но ее покоробило другое: признаваясь в том, что у него не хватает на нее времени, Виктор говорил об этом без сожаления.

А когда она, решившись пойти ва-банк, завела речь о браке, Леснов спокойно и решительно возразил:

– Это слишком серьезный вопрос. Пока я не чувствую себя готовым решать его. Давай вернемся к нему позже. По крайней мере, когда я стану заведующим отделением.

Это было так неожиданно, что Карина только захлопала глазами. Более того, она восприняла это как дурную шутку. В отделении был заведующий, и Карина не слышала, чтобы его кто-то собирался менять. Но красивые глаза Леснова сказали ей, что он абсолютно серьезен. Серьезен, как во время ответственной операции.

Ей не оставалось ничего другого, как смириться. Тащить мужчину в ЗАГС обманом или со скандалом она не собиралась. И потом, ведь он не сказал ей решительно «нет».

На всякий случай она осторожно попыталась выведать у коллег, не доходили ли до них какие-то слухи о перестановках в отделении. Но, как она и думала, ничего подобного не было. Опять эта тема всплыла лишь сегодня ночью, когда Виктор высказался о Можаеве нелицеприятно, резко и, пожалуй, подло. О слабости Игоря Анатольевича знали, но предпочитали закрывать глаза, ведь он не перешагнул ту грань, за которой начинается профнепригодность. А специалист он был знающий, с большим опытом. Виктор поступил некрасиво и, похоже, сделал это не сгоряча, не с досады, а с ясно осознанным расчетом. А это было еще хуже.

Вспомнив об этом, Карина ощутила в груди какую-то сосущую тягостную боль, точно она сама совершила что-то непоправимое и стыдное. Конечно, она сразу же нашла для Виктора оправдание – он был слишком взвинчен, этот тяжелый случай вывел его из себя, но в глубине души Карина понимала, что это не так. На самом деле Виктор, как выразилась тогда Вера, уже оперился и пошел в наступление. Он действительно собирался занять место Можаева.

Наверное, это было жутким эгоизмом, но такая мысль нисколько не отвращала Карину от Виктора, наоборот, какой-то тайный внутренний голос убеждал ее, что все будет хорошо, и чем скорее Виктор сделает первый шаг по карьерной лестнице, тем скорее они поженятся. Однако звучал и другой голос, не такой громкий, но ужасно настойчивый, который Карина безуспешно пыталась игнорировать, он шептал, что истина заключается не в словах Виктора, а в ехидных замечаниях Веры, и человек, способный переступить через товарища, так же хладнокровно переступит и через нее. Душа Карины не знала отдыха, постоянно мечась между надеждой и отчаянием. «Один внутренний голос – интуиция, а два – уже шизофрения», – как-то сказала она собственному отражению в зеркале, и двойник лишь криво усмехнулся в ответ.

Домой она заявилась на этот раз вся мокрая, измученная и до невозможности раздраженная. А тут еще, пока она копалась ключом в замке, в прихожую, не утерпев, выскочила сестра Наташка, безмозглое девятнадцатилетнее существо с хорошеньким личиком, изуродованным дурацким макияжем, с торчащими острыми сосками под белой майкой в обтяжку. Вдобавок сейчас глаза ее просто горели от злости.

– Сколько можно тебя ждать?! – зашипела она, едва Карина переступила порог. – Я уже на стенку лезу. Ей опять хуже, – она кивнула в сторону спальни. – До туалета дойти не может, я ее на себе весь день таскаю! А у меня, между прочим, тоже личная жизнь!

– Заткнись, дура! – мрачно сказала Карина. – Я работаю.

– Толку от твоей работы! – с ненавистью пропищала Наташа. – Кому нужна твоя грошовая работа! Лучше бы в проститутки пошла, у тебя для этого все данные!

Карина врезала ей, не размахиваясь, почти по-мужски. Наташка ахнула, замерла, схватившись за щеку, и глаза ее сделались большими, как тарелки. Она вдруг зарыдала в голос и стремительно скрылась в ванной комнате.

– Так тебе и надо, уродка! – устало сказала Карина. – Что заработала, то и получила.

В ответ из ванной донесся истерический плач и шум воды. Карина швырнула на тумбочку сумку и вошла в спальню.

Мать, сидевшая в кресле-каталке, увидев ее, невольно подалась вперед, и лицо, на которое болезнь наложила свой неизгладимый отпечаток, просветлело. Протягивая ходящие ходуном руки, мать попыталась что-то сказать, но с ее губ срывались невнятные вибрирующие звуки, никак не желающие складываться в слова. Но Карина поняла, что она говорит: «Здравствуй, дочка!»

– Здравствуй, мама! – ласково сказала она, обнимая ладонями седую дрожащую голову. «Значит, опять началось», – с тоской подумала она.

Рассеянный склероз – таков был безжалостный диагноз врачей. Болезнь обрушилась на мать внезапно, среди, казалось, полного благополучия. В нее было невозможно поверить, Карине все думалось, что произошла какая-то ошибка. Но за какой-то год мать, красивая и сильная женщина, превратилась почти в развалину.

Иногда болезнь отступала, словно дразнила, мать начинала самостоятельно двигаться, довольно уверенно разговаривать, веселела на глазах, но потом все возвращалось. Карина с отчаянием понимала, что чуда не будет и, что бы она ни делала, матери это не поможет. А она очень ее любила. «Теперь опять возникнут проблемы, – подумала Карина. – Ей нужен уход, а какой уход от этой вертихвостки Натальи?» Да она и сама хороша – готова каждую свободную минуту бежать туда, куда влечет ее женский инстинкт, хотя временами ей становится за это невыносимо стыдно.

Кстати, придется, наверное, отказаться от подработки, чтобы больше времени проводить с матерью. Но где тогда брать деньги? Их и так хронически не хватает. Может быть, и правда прислушаться к Наташкиному совету, говорят, проститутки гребут деньги лопатой. Карина невесело усмехнулась.

Мать что-то залопотала, стараясь заглянуть ей в глаза, с натугой соединяла непослушные слоги. Карина вслушалась и сумела разобрать.

– Мешаю я вам жить, дочка? – с горестным сожалением спрашивала мать. – Ты уж прости. Видишь, как получилось?..

– Ну и что это ты опять придумала? – негромко сказала Карина. – Все в порядке. Сейчас суп разогрею, обедать с тобой будем. И все будет хорошо.

Глава 3

Дынин остановился посреди залитого солнцем больничного двора и, прищурясь, внимательно посмотрел кругом. Сквозь густую листву старых раскидистых деревьев сверкала строгая белизна лечебных корпусов. На площадке перед главным входом стояло десятка полтора машин. По асфальтовым дорожкам с озабоченным видом проходили люди в белых халатах. В тени деревьев на лавочках сидели больные с равнодушными бледными лицами.

Дынин подумал и лениво двинулся туда, где стояли машины. Подойдя поближе, он увидел знакомый номер и удовлетворенно усмехнулся. Похоже, младший Шапошников тоже здесь, и это ему на руку.

Дынин опять остановился и полез в карман за сигаретой. Горячее солнце расслабляло его и настраивало на благодушный лад. Хотя неприятностей у Дынина хватало. А он больше всего на свете любил покой.

В идеале он вообще бы осел где-нибудь на пустынном сказочном берегу, где пальмы и песок. Жрал бы одни бананы и пялился бы день-деньской на океан. Дынин очень любил солнце, простор и не страдал от одиночества.

Правда, океан он видел лишь на картинках, а вкус одиночества попробовал впервые только четыре месяца назад, когда от него ушла жена, прихватив с собой двенадцатилетнюю дочку. Так она выразила свой протест. Она считала, что с Дыниным ее жизнь не удалась. Она так и сказала на суде, когда они разводились. Судья, тоже женщина, заметно ей сочувствовала.