Николай Якимов – Богатый мыслитель (страница 3)

Жена осталась сонно ворочаться в постели. Джон окинул быстрым взглядом спальню, куда протягивал серые узкие пальцы холодный, скучный рассвет. Новый день пробивался сквозь прозрачные занавески, заставляя напомнить о себе шуршанием шин по мокрому асфальту, ритмичным надоедливым шумом ремонтных работ и сигналами автомобилей, умирающих от тесноты в долгой, неизбежной пробке.

«День сурка», – подумал Джон, зябко натягивая штаны от домашней пижамы.

Дети проснутся позже, сегодня же суббота! Но радости это не вызвало, потому как общение с детьми и когда-то нежно любимой женой Энн давно переросло в бесцветную привычку, даже тяжелую обязанность. Уже и не больно, потому что привык.

Правда, иногда, глядя в замученное бытовыми сложностями и уставшее от претензий и обид лицо жены, Джон думал: «Могло ли быть иначе? Могла ли моя жена оставаться счастливой и радостной, такой же веселой, легкой и юморной, как когда мы встретились? Существует ли такая реальность, в которой мы живем так, как и мечтали когда-то – в большом, красивом доме, с множеством комнат, у меня свой кабинет, а у нее – мастерская, в которой она хотела создавать шедевры из глины. Она же так любила заниматься керамикой! Я даже планировал подарить ей муфельную печь и гончарный круг, и еще она так горела коллекцией каких-то там особенных итальянских глазурей. Но вы знаете, сколько это стоит? Даже в моменты, когда я зарабатывал достаточно, почему-то откладывал подарки жене на потом, и она покорно отмалчивалась и даже не обижалась, просто научилась прятать слезы разочарования. А потом и вовсе стала отворачиваться и натягивать на себя пластмассовую улыбку, в которой смешала равнодушие, смирение и покорность. Эта маска просто ужасна! Уж лучше бы ты кричала, лучше бы ненавидела и проклинала, моя дорогая, милая Энн, только бы не это выражение – что ты поставила на мне крест и больше ни во что не веришь!»

Джон почувствовал приступ отчаяния, цепко сдавивший горло, как мерзкая рука скелета. Ему резко захотелось плакать, раскаленные слезы подступили к глазам, но он героически всхлипнул и сжал зубы. И тут, как отражение его реальности, синхронной вспышкой его захватило воспоминание из сна, который тот благополучно забыл, когда проснулся, но вдруг снова вспомнил. И лучше бы не вспоминал!

Сквозь образ сна он видел свою реальную кухню, казавшуюся большой и таинственной в густом утреннем полумраке, и тем ярче и отчетливее в нем разворачивался сценарий сновидения.

Джон стоял посреди огромного, красивого зала. Темные, мраморные стены, пол, потолок и идеально выверенные, геометрически совершенные, круглые колонны сочетались в нечеловеческом, космическом порядке. Это был на удивление реальный сон, в котором ощущалось все – звуки, запахи, температура воздуха и даже кисловатый металлический привкус во рту. Эффект полного присутствия.

Каждый шорох отдавался эхом в этом странном пространстве, ограниченном несчетным количеством колонн. Холодные отблески света вторили гулкой тишине, наполненной звенящим напряжением, которое Джон ощущал всем телом. Он знал: сейчас должно произойти что-то важное. И оно произошло.

Далеко-далеко, словно на другом краю Вселенной, забрезжил голубоватой электрической искрой призрачный огонек. Он пульсировал, сжимался, вытягивался в струну и превращался в веретено, потом снова сжимался в плоскую каплю, внезапно вновь становясь шарообразным. Джон прищурил глаза, чтобы разглядеть его, но вскоре ему уже не пришлось напрягать зрение, потому как огонек стремительно рос в размерах, хотя на самом деле плавно и неумолимо приближался к нему. И вот он приблизился вплотную, превратившись в яркий яйцевидный портал, переливающийся лунно-голубым и оранжевым. Поверхность его, прозрачная, едва опалесцирующая, дружелюбно приглашала войти. Джон принял заманчивое предложение, сделал шаг, и темное пространство схлопнулось за спиной, издав громкий звук.

Новое пространство оказалось уютным, и здесь все ощущалось иначе. Густой теплый запах нагретого солнцем дерева, на окнах – льняные занавески с голубым узором, чисто отмытые прохладные поверхности столешниц – он стоял на кухне обычного сельского дома. Точно такая же кухня была в его детстве, в доме его бабушки, куда он приезжал погостить летом на каникулы.

За квадратным столом, застеленным белой в синюю полоску скатертью, спиной к нему сидел вихрастый парень. Его затылок был до боли родным и знакомым Джону. Хотя сам он никогда себя не видел с такого ракурса, чувство узнавания пронзило его насквозь – это был он сам. Защитного цвета футболка, слегка выгоревшая ткань на воротнике сзади. Резкие, чуть угловатые и размашистые движения подростковых рук выдавали в нем юношеский максимализм, задор и энтузиазм.

Громким, ломающимся голосом, пронзительно сопровождая свой рассказ жестикуляцией, он что-то убежденно высказывал седому, долговязому старику с усталыми, слезящимися глазами. Старик сидел напротив в сером свитере из неокрашенной овечьей шерсти грубой вязки, и в его взгляде читались огромная, безмерная любовь, сожаление и боль. Джон сначала не мог разобрать слов и понять тона беседы, он будто находился в толще воды, и звуки доносились до него глухо, все выглядело мутным, как сквозь запотевшее стекло автомобиля. Усилием воли он заставил себя оказаться в новом пространстве, и все начало проясняться.

– Я хочу изменить мир! Я стану взрослым и исполню все свои мечты! Вот увидишь! – убеждал старика юный Джон. У него под носом только начал расти рыжеватый пушок, но глаза горели, и в словах сквозила живая, непреклонная уверенность. – Я обязательно стану богатым, заработаю много денег, и вся моя семья будет жить счастливо, мы никогда больше не будем нуждаться! Я буду для этого много учиться и стану лучшим, я стану самым крутым бизнесменом! Я буду как богачи, которые настолько богаты, влиятельны и счастливы, что занимаются исследованием Космоса, открытиями в медицине, которые жертвуют на благотворительность и меняют судьбу всего мира! Которые делают то, что хотят, и при этом создают благо!

– Ох, сынок, как же ты наивен… – грустно ответил ему старик. Его усталый голос шелестел, как опавшие листья, которые осенний ветер гоняет по черному мокрому асфальту. – Все вы, молодые люди, полны энтузиазма и смотрите на свое будущее с завидным идеализмом, но даже не представляете, как быстро жизнь подрежет вам крылья. Уж поверь мне, я там был, и сколько я таких видел. Уж лучше сразу поставить себе реалистичные цели, и думать о насущном и простом. Лишь бы у тебя были еда и кров, а остальное – оставь на волю случая.

– Ну уж нет! – обиженно завелся парень. – С какой стати? Вы, старики, такие пессимисты, потому что у вас уже все было! А у нас, у молодежи, все впереди. Вот вы и завидуете! Надо мечтать по-крупному. Целься в Солнце и попадешь в Луну!

– Хо-хо-хо, – скрипуче рассмеялся старик, будто заглох старый двигатель. – Ну да, ну да. Малыш, мне жаль, но я не тот, с кем тебе нужно спорить. Дело в том, что я уже все знаю, знаю все, что тебя ждет: начиная от твоих бесплотных огненных мечтаний и фантазий, жгучих желаний все исправить и изменить, и заканчивая тем, к каким разочарованиям и провалам они приведут! Я знаю, как все будет, не спорь со мной. Просто выслушай. Сначала ты молод и все тебе кажется простым. Все кажется возможным. Ты тратишь много сил на то, чтобы развлекаться – потому что юность прощает все. Море энергии, море возможностей, твое тело здорово, а твои нервы еще пока не знают устали. Сначала ты экспериментируешь, пробуешь, учишься, работаешь, гуляешь, не спишь несколько ночей подряд, и при этом спокойно возвращаешься в строй и продолжаешь работу. Вино, женщины, влюбленность, радость жизни во всех ее проявлениях – это настоящий допинг, дружок. Но потом, со временем, действие энергетика заканчивается. Так уж заложено природой. Если ты не задумываешься раньше о своем здоровье и режиме дня, о своих возможностях и в целом о целях и планах на жизнь, то годам к тридцати твой мотор начинает барахлить. Я имею в виду мотор, который двигает всю твою жизнь. Тебе уже приходится тратить больше усилий на то, чтобы поддерживать привычный образ жизни. И наконец, если ты не дурак, то начинаешь замечать, что ресурс твой иссякает, тебе меньше хочется работать, потому что не хватает сил, и привычный отдых уже не доставляет удовольствия, а то и вовсе радость исчезает из твоих повседневных понятий. И главное: отношения становятся не источником удовольствий, а скорее причиной для расстройств, бездонной черной дырой, откуда ты получаешь недовольство и претензии. Так же дела обстоят и с твоим бизнесом, и с твоим здоровьем, а вот мечты и планы и вовсе тускнеют и превращаются в пепел. И это затухание длится до тех пор, пока ты не сдаешься и не принимаешь к сведению, что ты сдулся. Может, тогда тебе становится чуть легче и не так горько глотать эту пилюлю правды жизни. К сорока годам ты ненавидишь себя, свою работу, семью, а то, что дает тебе мнимое мимолетное ощущение свободы – это или алкоголь, или адреналиновые виды спорта. Если, конечно, здоровье и финансы тебе позволят. И все, что тебе остается – это полагаться на милость судьбы, смириться со своим бессилием, терпеть проблемы со здоровьем, безразличие близких и цинизм бывших друзей, которые забудут тебя сразу, как только ты им станешь не интересен, и ждать пенсии. Хотя сейчас на пенсию особо рассчитывать не стоит, и вряд ли к моменту, когда тебе стукнет шестьдесят пять, что-то изменится в лучшую сторону. Если только метеорит не упадет на землю, или тебя не заберут инопланетяне, ха-ха-ха-ха.