Николай Врангель – Старые усадьбы (страница 7)

Можно себе представить, сколько иконных картин погибло таким образом в России. Сколько скрыто на дне бегущих рек или в сени покосившихся крестов кладбищ прекрасных русских примитивов! Вот почему даже в старинных помещичьих гнездах, даже у уцелевших старых семей сравнительно мало икон древнейшего времени.

Что же касается до картин европейских школ, мода на которые пошла со времен Петра Великого, то такого рода собрания зачастую составлялись без всяких знаний и случайно. Самодуры-помещики, зараженные примером двора и близких к нему лиц, покупали без разбора по совету ловких комиссионеров-иностранцев, часто оптом, целые галереи. Конечно, были знатоки, подобно И. И. Шувалову, графу А. С. Строганову, А. Н. Оленину, А. Р. Томилову, собравшие чудесные коллекции, но большинство картин в русских усадьбах посредственны или плохи. Хорошие собрания имелись также у графа Вязмитинова[51], отличные картины на прежней мятлевскои даче под Петербургом, в Полтавской губернии в Яготине — ныне — имении князя Н. В. Репнина. О галерее Яготина находятся сведения, записанные А. Глаголевым в 1823 году.

«В доме, — пишет он, — богатое собрание картин, оставшихся после графа Алексея Кирилловича Разумовского. Из произведений итальянской школы лучшее есть Тицианова „Даная“; обнаженные прелести ее груди, полнота членов и роскошное положение тела обворожают зрение. К ней сходит Юпитер в виде золотого дождя, а перед нею в тени — испугавшийся купидон. Эта „Даная“ достойна примечания потому, что она служила образцом многим другим картинам как древних, так и новых художников. „Мать, кормящая детей“, произведение Лазарини (1665); „Велизарий с мальчиком неизвестного художника“; две новые картины: „Слепец с мальчиком и св. Магдалина“ и „Травля кабанов“ Снейдерса (1579)[52] также составляют украшение галереи».[53]

Английский путешественник Кларк, бывший в России в начале XIX века, восторгается русскими собраниями картин, особенно теми, что он видел в московских коллекциях.[54]

«Le nombre de tableaux existant à Moscou est réellement prodigieux, — пишет он, — quatre ou cinq des principaux marchands ont dans cette ville de nombreuses collections; les palais des nobles en sont remplis et il n'est aucun d 'eux qui ne vendit avec plaisir tous ceux qu'il poss?de. On dirait que toute l'Europe s'est depouillee pour former ses collections. Au premier aspect, une piàce ornáe de ces peintures offre un coup d 'oeil pompeux et tràs imposant; mais, à un examen plus attentif, le charme dis-parait: on les reconnait pour des copies dont la plupart sont venues de Vienne; comme je l'ai déjá fait observer, les Russes eux-memes sont doues d'une adresse si particulière pour les arts d'imitation, que l'on a vu un gentilhomme, avec des connais-sances et même de l'habiletá dans la peintute, acheter d'un marchand des copies faites peu de jours auparavant par un esclave de celui-ci, malheureux, que passait du chevalet à son métier le plus habituel et le plus journalier, consistant à décrotter des souliers, et qui, avec le salaire, de son talent, allait ensuite s'enivrer.

Comme les nobles ont rarement quelque argent à leur disposition, leurs achats, dans les beaux arts ainsi que dans toutes les aurres choses, se font par échange. Rien ne leur plait autant que ces sortes de trocs. lis achètent un tableau pour une voirure ou un habit com-plet, justement comme ils pay ent leur médecin avec une tabatière. Dans tout, ils montrent la mème puérilité: comme les enfants, ils se dégoutent de leurs joujoux dès qu'ils les ont acquis. Dans leurs gôuts pour les tableaux, ils n'aiment que les couleurs tranchantes et vives, des compositions léchées et des bordures brillantes, quelque chose d'éclatant enfin, pour ne servird'une expression constamment dans leur bouche. Les ouvrages de van der Werff, de Watteau, Jordaens, Berghem, et de Gérard Dow, se vendent au plus haut prix: mais leur offre-t-on des productions des maitres bolonais, ils les dédaignent. Aucune composition du genre sombre, quelque sublime qu'elle, soit n'ademéritealeursyeux. Leschefs-d'oeuvre des Caraches, de Zampieri ou même de Michel-Ange, ne recontreraient pas d'admi-rateurs».[55]

Так было не только в Москве, но и во всех больших и богатых помещичьих усадьбах. Прихотливый помещик внезапно желал завести себе галерею, и, собранная наскоро, она представляла случайный сброд разнообразных картин, где, наряду с первоклассными произведениями, попадались совершенно безграмотные подделки и копии. Но хозяева были убеждены в редкости и ценности своих вещей, и эта уверенность перешла и к их внукам. Мне довелось видеть галерею, где все картины были каталогизированы как произведения великих мастеров. Эти двести картин оказались, за редкими исключениями, посредственными оригиналами безымянных художников, плохими копиями и подражаниями крепостных. Знаменитая некогда на юге галерея миллионера-чудака И. И. Фундуклея, перешедшая потом через Голицыных и Врангелей к Куракиным и делла Герардеска и находящаяся в Козацком Киевской губернии[56], также полна курьезов. Рядом с первоклассными произведениями Токке, Мириса, В. Кейна, Эльсгеймера, Левицкого и Лампи здесь находится целый ряд грубейших подделок с явно фальшивыми подписями Гоббемы, Рембрандта, Остаде, Греза и других.

Простодушный помещик-коллекционер, часто даже не видя, понаслышке, покупал картины, и антиквары, иностранные и русские, широко пользовались его щедростью. Вообще, как мне кажется, сильно преувеличено мнение об огромном количестве старинных картин, находящихся в России. В русских имениях, за редкими исключениями, всё — посредственные копии или работы третьестепенных мастеров. Почти все лучшее либо вывезено в Москву и Петербург, либо, еще чаще, продано заграничным скупщикам, которые со времен освобождения крестьян и оскудения помещиков партиями вывозили русские сокровища в Европу. Грустно и больно теперь за ушедшие так нелепо богатства, грустно, и мало надежды на то, что кто-либо из современных помещиков станет тем меценатом, какие бывали у нас прежде. И еще грустнее, что все это было почти что вчера, назад менее чем полвека.

Что же касается до оставшихся картин, то их очень немного. Даже в шереметевских подмосковных их почти нет, вполне первоклассных картин нет даже в Архангельском — в лучших пригородных дворцах-имениях.

Из картин можно, однако, отметить недурного «Курильщика» Брауера, «Портрет дожа» неизвестного венецианца XVI столетия и «Младенца Иоанна» миланской школы в типе Луини[57] (в Елизаветине В. Н. Охотникова), картину мастерской Рубенса[58] (в Рябово В. П. Всеволожского), хорошего Кастильоне «Пастух с овцами» гр. Ротари и Паламедеса[59] в Петровском под Москвой; три отличных [работы] Гюбера Робера в Богородицке Тульской губернии, картины в Козацком, в Яготине… Вот все немногое, что известно, хотя очевидно, [что] этот краткий перечень не касается десятой доли находящихся в имениях картин. Но все же весьма характерно то незначительное количество хороших произведений, которое приходится на множество посредственных и явно скверных. Зато замечательны в русских усадьбах портреты предков. Даже при продаже почти всего убранства комнат иногда сохранялись в семьях изображения близких, и до сих пор можно найти почти во всех помещичьих семьях работы лучших русских портретистов. Великолепные портреты членов голицынской семьи находятся в подмосковных Дубровицах, в Больших Вязёмах князя Д. Б. Голицына, в Петровском, в Андреевском Владимирской губернии у графини Е. А. Воронцовой-Дашковой, в Ивановском Курской губернии, в Яготине, в Гомеле у княгини И. И. Паскевич, в Покровском-Стрешнево[60]. Лучшие русские мастера и иностранные художники во множестве писали прежних помещиков. Грустно отметить, что очень часто в семьях даже не знают, кто тот или другой «дедушка» или «бабушка», висящая на стене, и путают не только художников, писавших их, но и самих изображенных. Но приятно, что хотя бы под чужим именем, но дошли до нас прежние люди в портретах старых мастеров.

ИСКУССТВО КРЕПОСТНЫХ

Русский помещичий быт неразрывно связан с крепостной Россией. Своеобразная поэзия усадебной культуры — острая смесь утонченности европейцев и чисто азиатского деспотизма — была мыслима только в эпоху существования рабов. И год освобождения крестьян, естественно, должен считаться годом гибели крепостных традиций в истории русского искусства. Со свойственной русскому человеку сметливостью, под страхом смертельной порки крепостные по приказанию барина мгновенно превращались в архитекторов, поэтов, живописцев, музыкантов и астрономов. Конечно, в этом превращении зачастую была огромная доля комизма, и «искусство по приказанию» было часто не только посредственно, но и прямо плохо. Но самое курьезное, что средний уровень художественных вкусов крепостной России был все же несравненно выше последующего «свободного» творчества. Объясняется это именно тем, что в художники назначались люди из простой среды, а не «полуинтеллигенты», как это было после. Простой же русский крестьянин одарен от природы не только сметливостью, но и особым, совсем бессознательным, но неизменно верным пониманием красоты. Недаром же кустари, еще не испорченные городскими науками, создали подлинно прекрасные ремесла. Вторая причина — это наставники, руководившие начинающими художниками. Огромное количество иностранных живописцев и архитекторов, живших в России, разбрелось по бесчисленным поместьям и создало свой кадр подмастерьев, из которых многие со временем сделались настоящими художниками. Так, например, известно, что Кампорези был у Апраксиных «министр всех ольговских построек»[61], а у графа Орлова в его подмосковной Отраде находился садовник Питерман, живший с 1780 года шесть лет в имении[62], и оба, несомненно, могли создать школу среди своих помощников крепостных.