Николай Воронов – Бунт женщины (страница 4)

Когда он перешагнул порог, Валентина стояла посреди комнаты с веником в руке. Она смутилась и спрятала веник за спину.

— Метите, метите. Подожду. — Дударев снял пальто и сел к столу. На скатерти лежала толстая тетрадь с надписью «Лекции по агротехнике» и свернутые в трубочку диаграммы. Пока Валентина мела, он листал тетрадь и тревожно посматривал на фарфоровую собачку, на ошейнике которой золотом по черному проступали слова: «Милой Валентине от Михаила». Он скользнул взглядом по курчавой вязи тетрадных букв и ничего не запомнил, так как старался понять, кто такой Михаил, подаривший Валентине фарфоровую собачку. Любимый, которого она ждет? Товарищ? Бывший соученик? Наверняка, любимый. Ведь нет же на столе никаких дареных безделушек, кроме этой.

Он решил было спросить, кто подарил ей собачку, но вдруг понял, что его вопрос прозвучит нелепо.

Валентина встала спиной к окну, задернутому холщовыми занавесками. Дударев не смел смотреть на ее лицо, хотя ему хотелось любоваться им каждую минуту, каждый день, вечно.

— Василий Иванович, — тихо сказала она, — очень стыдно, что я приходила к вам. Не нужно было. Сама взрослый человек. Мурашов? Да здесь есть люди, которые поддержат, не дадут в обиду, только обратись к ним.

— Не беда, что приходила. Быстрей приструним Мурашова.

Дударев умолк и мгновенно поймал себя на том, что не знает, о чем говорить дальше. Собственное безмолвие довело бы его до отчаяния, если бы спасительно не бросилась в глаза тетрадь с лекциями по агротехнике.

— Можно взять? Завтра возвращу.

— Возьмите. Вы, наверно, очень строгий критик?

— Ужасно строгий, — Дударев встал и направился к вешалке.

Валентина облокотилась о спинку кровати, вздохнула.

— Только что пришли и уходите. Грустно одной вечером. Тишина, тишина. Сидишь и кажется, что кругом огромные пространства и только ты среди них, только ты. Посмотришь в окно: степь, сугробы, небо…

— Это поначалу так. Вот обживетесь, заведете друзей, легко будет. Ну, до встречи.

Дударев нагнулся, чтобы не задеть головой о притолоку, нырнул в холодную тьму сеней.

Снег валил настолько густо, что ближние дома с плетнями, стогами сена, скворечниками еле прощупывались взглядом. Спускаясь по ступенькам крыльца, Дударев думал, что напрасно быстро ушел, пусть бы молчал, не зная, что говорить, но зато мог бы смотреть на Валентину.

Тропинку затянуло зыбким, хрустящим снегом. Была тропинка — нужно топтать другую.

Дударев оглянулся. Из окна дома, где осталась Валентина, клубился в ночь оранжевый свет. Вдруг захотелось что-то вспомнить. Это было недавно. Было радостное, как первые подснежники в полях, в которых начали оплывать и решетиться сугробы.

Оседала под ногами пороша, продолговатыми прорубями оставались позади следы, а Дударев все никак не мог припомнить того, что недавно случилось. И когда уже начал сердиться на свою забывчивость, как бы заново услыхал восхищенный шепот Баландина:

— Всю жизнь под маминой опекой жила, а вот вырвалась и неплохо держится. Займусь я Мурашовым. Беречь ее надо. Не иначе.

Так вот оно что! Костя оттаивает! Первая промоина во льду!..

Рука потянулась к шапке. Сорвать ее, бросить в снег и крикнуть что-нибудь радостное… Но сдержался! Мальчишество! Набил табаком трубку. Закурил.

Деревня куталась в голубое и мягкое. Позвякивала где-то колодезная цепь. А из степи дул ветер, и там, где он припадал к земле, вскипали винтом снежинки.

ПОДНОГОТНАЯ

Дверь цеха, громоздкая, красная, обитая узкими досками, какими обшивают товарные вагоны, грузно всколыхнулась и нехотя отползла в сторону. Едва я перешагнул мазутно-черный порог, меня окатило гулом моторов, треском электросварки и звоном кранового колокола.

Сквозь окна в цех просачивалось солнце. Под крышей с балки на балку перелетали сизари. В воздухе держался вязкий запах масла и эмульсии. В гуле моторов, в треске электросварки, в звоне колокола была будоражащая бодрость. Она мгновенно разогнала мою усталость.

Возле инструментальной меня окликнул мужчина в кожаной шапке.

— Товарищ, вам кого?

— Начальника цеха. Свиридова.

— Я Свиридов.

Я объяснил цель своего прихода.

— Кого же вам дать в герои? — задумался Свиридов. — Рационализаторов в цехе довольно много. Можете взять Лихоступа. Интересный парень. Музыкой увлекается. К сожалению, он сегодня отдыхает. Можете взять Сурина или вон того, кудрявого. Браилов Федор Леонтьевич. Редкий токарь. Подсунь ему чертеж черта — выточит.

Свиридов подвел меня к станку. Широкую спину токаря Браилова плотно облегал комбинезон. Начальник цеха слегка откинул голову, застыл в позе человека, любующегося чем-то на редкость красивым. Сначала я не понял этого любования и даже, грешным делом, подумал, что Свиридов играет, чтобы придать лестную значительность своему подчиненному. Но когда я увидел, с каким изяществом Браилов опускал пальцы на контактор, будто инкрустированный красными и черными кнопками, поворачивал головку с резцами и направлял воздух, с шелестом вырывающийся из шланга, на завитки сине-золотой стружки, то сам застыл восхищенный.

Близилась к концу смена. Браилов снял зеркально-слепящую деталь, начал протирать станок тщательно, неторопливо. В этом, казалось бы, скучном занятии он, видимо, находил особую прелесть. И хотя я не знал еще Браилова, но проникся невольным уважением к нему и за то, что заметил в нем, и за то, что смутно угадывалось и заставляло ждать от беседы чего-то глубоко интересного.

Вскоре мы вместе с Браиловым вышли из цеха.

— Где бы поговорить? В красном уголке, что ли? — спросил я.

— Идемте ко мне. Потолкуем основательно, — ответил Браилов, натягивая на лоб кепку-восьмиклинку. — Изучил — вам, корреспондентам, все вынь да положь: как раньше работал, что нового внес в технологию, какие используешь резцы, на скольких оборотах работаешь.

Сразу же за проходными воротами начиналось шоссе, уставленное по бокам бородавчатыми тополями. Вдоль дощатого тротуара, поблескивающего шляпками гвоздей, скользила фанерная стена диаграмм, цитат, обязательств; между ними красовались портреты, нарисованные пастелью. Первые от проходных ворот был портрет Браилова, на котором он походил на казаха, так как художник сузил к переносью его глаза, увеличил и округлил скулы.

Браилов засмеялся.

— Вот, лукавый забери, нарисовал как… Весь завод подсмеивается надо мной. Кто как: «Здорово, Амангельды». «Что новенького у вас в Кокчетавской области?» «Слыхал, в Алма-Ата профессор есть, по килограмму помидоры вывел. Правда?»

То, что в словах Браилова была этакая веселая ирония над самим собой, невольно располагало к нему. Головастый, добрый мужик!

С тротуара мы свернули в лубочную улицу старых рубленых пятистенников, слегка подновленных: ставни голубые, наличники оранжевые. В конце улицы высился двухэтажный дом, деревянный, как и пятистенники, но с узорчатой резьбой.

Отсюда, с крутогорья, была видна река в промоинах и вмерзшие в нее баржи.

— Вот она, кормилица наша. Скоро вспучится, пойдет льдины ломать — только ну! — грубоватый баритон Браилова прозвучал удивительно мягко и нежно.

Когда вошли в чисто убранную комнату, к Браилову подбежал, смешно семеня ногами, смугловатый мальчуган и уткнулся в пальто.

— Ты что, Виталька? Набедокурил?

— Мамка дерется.

— Опять пролил молоко на плиту. Я и шлепнула его.

С табуретки встала стройная худенькая женщина. Всем своим видом: еще совсем юным лицом, скрещенными косами, над которыми черной бабочкой лежал бант, белоснежным воротничком и шерстяным коричневым платьем — она напоминала школьницу.

— Битьем ребенка не воспитывают. Поговорила бы с ним или в угол поставила. Чтоб больше не было… — сурово сказал Браилов. — Ужин сготовила?

— Сготовила.

— Познакомься. Корреспондент, — кивнул жене токарь, бросив на плечо полотенце и выходя из комнаты.

— Наташа…

Ладонь Наташи была жесткая, сильная, что никак не вязалось с ее хрупкой фигурой.

— Федя у меня добрый. Витальку любит сильно, — произнесла она, стараясь оправдать неуместную при постороннем человеке строгость мужа.

Браилов переоделся. Темно-вишневая футболка рельефно обозначила мускулы его атлетического торса. Он посадил на колени сына, радостного, егозливого, и уже иначе взглянул на жену.

— Слетай-ка, Наташа, в магазин. Купи кое-чего. Говорливей будем.

Наташа расторопно оделась и вышла, на ходу повязывая зубчатый пуховый платок.

— Давно поженились?

— Около четырех лет назад, — ответил Браилов и чему-то ухмыльнулся. — Смешно мы с ней поженились… Жил я у дяди. У него по ту сторону реки свой дом. Богатый дом: мезонин, стеклянная веранда. Жил, значит, у него, за тридцать лезло, а холостячил. Не было подходящей, чтобы жениться. Один раз приходит соседская деваха. Точнее сказать, не деваха, а разведенка. Приходит и говорит: «Хочет одна девушка познакомиться с тобой. Ты мимо ихнего дома на велосипеде ездишь. Нравишься ей». — «Молодая?» — «С тридцатого года». — «Не стану знакомиться». — «Почему?» — «Я на целых двенадцать лет старше». — «Не беда. Познакомься, там посмотришь». — «Ладно, чего терять…»

Познакомились. Смотрю — красивенькая, скромная, глаз не смеет поднять. Разговорились. Живет у бабушки. Работает ткачихой. Долго сидели тогда на лавочке. Большая Медведица высоко поднялась и начала запрокидываться, а мы все сидели.