Николай Волянский – Петербург – Дакар (страница 2)
– От сломанных снов.
Анна сделала паузу, её взгляд стал оценивающим.
– А я думала, что ты играешь роль.
Сергей усмехнулся, но улыбка была холодной.
– А что, если я скажу, что больше не играю?
Анна замерла, затем отступила на шаг.
– Тогда я пойду в своём танце одна, – произнесла она почти в сторону, словно репетировала эту фразу когда-то, но не собиралась её произносить. Но в голосе звенело что-то очень настоящее.
Она медленно развернулась и ушла из комнаты, оставив за собой тишину.
Хлопнула входная дверь – громкий, резкий звук, как будто пространство не выдержало её исчезновения.
Сергей остался в тишине. Она не была пустой – в ней что-то двигалось, тянулось, но без звука. Он долго сидел, прежде чем наконец встал, словно неподвижность становилась невыносимой.
Вода заполнила пространство ванной, став контрапунктом застывшей комнаты. Струи душа обвивали его тело, оставляя следы влаги. Он подошёл к зеркалу, и его взгляд встретился с отражением. Там не было ни напряжения, ни боли, только привычное спокойствие.
Он взял бритву. Лезвие мягко скользило по коже, оставляя за собой гладкую, чистую поверхность. В этом движении было что-то привычное, почти медитативное. Вода стекала вниз, и вместе с ней исчезало напряжение последних минут.
Где-то за окном кто-то засмеялся – коротко, легко. Он поднял взгляд, задержался на своём отражении, а затем выключил воду.
Комната встретила его всё той же тишиной, но теперь она уже не давила.
Раннее лето окутывало Петербург мягким, рассеянным светом, придавая городу загадочность вечернего часа. В воздухе смешивался аромат свежей травы и лёгкое дыхание приближающегося сумеречного покоя. Вдалеке, на границе между городом и водой, тихий плеск волн усиливал ощущение безмятежности. Время, как будто замедляя ход, готовилось уступить место вечеру, и всё вокруг казалось приглушённым, в ожидании чего-то важного.
На Крестовском острове, где зелень газонов гармонировала с чёткими линиями современной архитектуры, царила идеальная уравновешенность.
Дом, в котором находилась Анна, был примером утончённой сдержанности. Его стиль не стремился производить впечатление, но создавал гармонию вкуса, стиля и комфорта. Просторные окна открывали вид на залив, а лаконичные линии идеально вписывались в ландшафт – это место олицетворяло жизнь, которая не нуждается в демонстративности, но всегда движется вперёд, на шаг опережая время.
Анна сидела на веранде, поглощённая своими мыслями. Лёгкое льняное платье цвета холодного шампанского почти не чувствовалось на коже, едва шевелилось от ветерка, но она не ощущала ни прохлады, ни тепла. Её босые ноги покоились на деревянном полу с вельветовым эффектом, мягком и матовом. Каждая доска была идеально обработана, даря отголосок чего-то надёжного и благородного.
Из гостиной выплыл корги – низкий, коренастый, с редкой, бархатной шерстью густо-чёрного цвета, нехарактерного для породы. Он остановился, затаился на мгновение и, как будто нехотя, лизнул её пятку. Это было чуть щекотно.
– Верги, – сказала Анна, почти беззвучно, даже не глядя вниз. – Ну что ты.
Она смотрела вдаль, на мягкие переливы светлого горизонта, в который не торопясь уходили последние лучи солнца. В её взгляде пряталась задумчивость, а то, что скрывалось за её молчанием, оставалось втайне от мира, словно невидимая линия, соединяющая её с чем-то неуловимым.
Через некоторое время появилась Эля. Её рыжие волосы, как бы слегка потревоженные ночным сном, теряли свою чёткость, и, словно бы не желая этого, мягко обвивали её плечи. Её движения были лёгкими и бесшумными. В её бесформенной одежде, надетой, казалось, без особой мысли, не было ни лишних претензий, ни случайной небрежности. Но лишь массивная плетёная сумка и балетки, едва заметные в своей безупречности, предательски выдали её принадлежность к миру, где всё, где даже небрежность подчинена строгому, идеально сбалансированному порядку.
Её глаза, зелёные, как лес, отражённый в серых водах озера, хранили в себе некую мягкость, почти обманчивую. Уголки их, слегка опущенные, навевали ощущение кротости и тихой жертвенности, но взгляд, как бы вдоль, мог бы заметить в них что-то более сложное, глубокое. Тонкие губы с едва заметным изгибом – без боли, без радости, – всегда знали, что говорили, и зачем.
Эля села напротив, и между ними возникла пауза. Они пили чай. Всё вокруг замедлилось – звук падающих чаинок, ритм дыхания. Ни один лишний звук не нарушал этого странного равновесия.
Вдруг до них донёсся детский смех с площадки. Он прозвучал неожиданно резко, словно другой, более энергичный мир вторгся в их замедленную реальность. Каждый удар ракетки о мяч звучал так отчётливо, что казалось – звук наполняет пространство, становясь почти материальным. Собака у ног Анны напряглась, повела ушами, словно уловила это изменение.
Анна, словно стряхивая с себя оцепенение, нарушила тишину:
– Сначала Бали, потом Тибет… какие-то шаманы… очищение, ритуалы… Они работают, пока в них веришь.
Она замолчала на секунду и добавила:
– А потом появились детские дома, приюты… Жертвуешь, отдаёшь.. Он говорил, что так нужно.
Эля внимательно смотрела на неё.
– Где всё это происходило? – спросила она голосом с оттенком участия, в котором слышался намёк на понимание.
Анна чуть улыбнулась:
– В каком-то хостеле. Он говорил, что там исчезает всё ненужное. Я тогда ещё не понимала…
Эля усмехнулась:
– Как перформанс. Он – режиссёр?
Анна, после паузы, почти шепотом:
– Нет. Наблюдатель. Он стал покупать всякие вещи… в даркнете. Не знаю, что искал. Сначала фальшивые права, потом – что-то более странное… доступ к камерам. Он заказывал информацию о людях, которых никогда не встречал, следил за их жизнью…
Эля моргнула и нахмурила лоб.
– Камеры? Даркнет? Это уже не просто эксперименты…
Анна отвела взгляд.
– Я пыталась остановить его, но он говорил, что он смотрит в зеркало… В другую память.
Снова послышались детские голоса, дети мчались на самокатах.
– Дети… Они живут в своём ритме, – задумчиво сказала Эля. Анна улыбнулась, но её улыбка была из другого времени.
– Лёва… Когда-то он был той самой точкой, что удерживала его.
Анна подняла взгляд и будто на секунду решилась.
– Иногда мне хочется просто сказать ему… – она не закончила.
Эля не перебивала.
Анна смотрела в пространство, где не было лица. Потом медленно выдохнула:
– Но это бы ничего не изменило.
Эля внимательно посмотрела на неё, словно пытаясь разгадать смысл этих слов.
– Может, он боится что-то упустить, а это способ убежать от реальности?
Анна молчала. Мысли текли где-то глубже, чем можно было бы легко озвучить.
Эля продолжала, постукивая пальцами по чашке:
– Может, депрессия? Или у него есть что-то, что он скрывает?
Анна на мгновение ушла в себя. В её глазах что-то сжалось.
– Он что-то накапливает. Ради чего – не знаю. У него нет работы. Никакой оплачиваемой работы нет точно. Но он снял квартиру и почти не возвращается.
Эля, будто бы смутилась, прежде чем бросить:
– Любовница?
Анна не сразу ответила. Её лицо стало закрытым.
– Нет. Он другой в такие моменты… Какая-то гумилевщина.
Эля не поняла сразу.
– Гу-ми-лёв? – повторила она осторожно, будто слово обожгло кончик языка.
Анна кивнула.
– Он озвучивал аудиокнигу с его стихами. Теперь покупает рукописи. В квартире африканские маски, старые афиши, чёрно-белые фотографии.