Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 67)

Теплоход, лениво разворачиваясь, отходил от какой-то пристани. Пассажиры, столпившись у бортов, глазели на берег. Но что мне было до какого-то берега! Я искал Светлану.

Ее не было ни в салоне, ни в ресторане, ни среди стоявших на палубе.

Совсем отчаявшись, я побежал вдоль теплохода по второму кругу и на корме столкнулся с усатым мужчиной, похожим на казака. С непокрытой головой, в расстегнутой косоворотке, он весело улыбался и махал кому-то рукой.

Я глянул на берег. На высоком яру в окружении парней и девчат стояла Светлана и тоже махала рукой… моему спутнику.

Я рванулся к поручням, свесился чуть не до пояса и, рискуя свалиться за борт, закричал во всю мочь:

— Света-а-а!

Но пароход дал гудок, и мой вопль потонул в его басовитом и самодовольном реве.

«Казак» ничего не заметил и, когда пристань скрылась за островом, повернулся ко мне.

— Вот женщина! Вот человек, я понимаю! — сказал запросто, будто мы были знакомы.

Я немо уставился на него.

— На областной слет юннатов наших школьников возила, — пояснил он. — Сама. Хотя это могли сделать учителя. Ну, свозила, ребятишки довольны. А Светлана Семеновна на обратном пути опять загорелась. В этом селе, что сейчас останавливались, опытная станция семеноводства нашей зоны, так решила завернуть на денек-другой, чтобы ознакомить школьников с ее работой. Замучила ребятишек! Дома по два раза в месяц собирает агрономический кружок. Все к земле приучает. И скажу вам, до чего детвора ее любит, что в летние каникулы готова целыми днями быть с ней на полях.

— А вы откуда знаете Светлану Семеновну? — спросил я.

— Да как же мне ее не знать, когда она в нашем совхозе, в селе Луговском, главным агрономом работает!

Недавнее отчаяние сменилось такой горячей, такой неожиданной радостью, что я рассмеялся по-мальчишески легко и счастливо. Значит, я увижу Светлану! Дома увижу, в своем Луговском!

Я спросил попутчика как можно спокойней и непринужденней:

— А вы, наверно, директор совхоза?

— Парторг, — ответил попутчик. — Директор у нас Анатолий Петрович Силяев, муж Светланы Семеновны…

УЧИТЕЛЬ ЩУКА

Мы невзлюбили его с первой встречи, которая оказалась хуже некуда.

Накануне в полдень председатель сельсовета Шура Хряпов самолично обошел осиновские дворы и под расписку родителей приказал всем ребятишкам от семи лет и старше наутро с коробками и мисками явиться в заготзерно.

Наступило утро. Приглушенно гудящей ватагой мы привалили на территорию складов, и нам сказали, что из хранящейся там «фондовой» ржи нужно отобрать спорынью.

Рожь тонким слоем рассыпали на брезенты, посадили нас по краям, и работа пошла. А когда к вечеру все было сделано, и мы хотели разойтись по домам, прихватив с собой и подаренную спорынью, которую по хорошей цене принимала аптека, оказалось, что ржи не хватает.

Целых сто шестьдесят килограммов.

В заготзерно поднялся переполох. Понабежали к весам сторожа, кладовщик; сидевший до этого в конторке Шура Хряпов и тучный директор со смешной фамилией Песик.

— Это все они! Они, варнаки! Безотцовщина голопупая! — закричал кладовщик Афанасий Мордвин.

Нас построили, как на школьной линейке, заставили вывернуть карманы, снять сапоги.

Ничего там, понятно, не было, да и быть не могло, потому что воровать нас никто не учил, а сами мы до этого никогда б не додумались.

— Съели! — ахнул кладовщик Афанасий Мордвин. — Точно съели, мать их так!

Тогда Песик стал подходить к каждому из нас, брал за грудки, сверлил холодными белесыми глазами и спрашивал:

— Ел?

— Н-нет!

— Врешь. Ел!

— Да нет, дяденька, не-е-е-т…

Рожь мы, конечно, ели. Ели втихомолку весь день. Было лето 1946 года, дома, кроме картошки и лебеды, — ничего. Как тут удержишься? Но мы и думать не думали, что ржи столько много уйдет и все обернется так круто.

Мы стояли, пришибленно швыркая носами, теребили заскорузлыми пальцами подолы рубах и со страхом соображали: что же будет теперь?

А Песик не унимался.

— Крохоборы! Чревоугодники! — брызгал желтой слюной. — Разве за этим вас послали сюда? Разве для этого оказали доверие? Чем теперь прикажете возмещать убытки? Кто ответит за них?

Нам было стыдно и горько.

Подскочил Шура Хряпов что-то делавший у весов.

— Деев, Сидоров, Ваньгин! — приказал сторожам. — Оповестить все дворы! Позвать сюда матерей!

Но оповещать было лишне. Осиновка — не шибко большая деревня, и заготзерно стоит в середине ее. Кто-то услышал шум и поднял на ноги всех.

Наши матери уже вбегали в заготзерно. У некоторых в руках поигрывали хворостины.

— Чо стряслося? — кричали они.

— Ково опять набедокурили, паразиты?

Ждать хорошего было нечего, и потому, толкнув под бок Вовку Рыкова, я нырнул под ноги Хряпова Шуры, а потом с разбегу махнул через высокий забор.

И вот мы сидели на берегу реки под яром и пережидали грозу.

Она не стихала.

Со стороны заготзерна слышалось то и дело:

— Запорю-у-у! Запорю-у-у, поросенка! Проси прощения у дяденьки!

И воздух полосовал такой дикий рев, что по спине мурашки ползли.

— Да что ты делаешь, Дарья! — звенело. — Неужто поверила? Да где это видано, чтобы двадцать парнишек и девок съели столько зерна. Полтора центнера ржи! Это ж рассказ на дурных.

— А что, я его съел, по-твоему? — рокотало с угрозой.

— А может, и ты, кабан краснорожий! Ишь, прореха не сходится.

— Я тебе покажу прореху! Вот составлю акт — полжизни не хватит рассчитаться за своего сопляка.

— У этого сопляка отец на фронте погиб!

— А ты, Медведева, помолчи. К тебе с Рыковой особая статья приложена будет. Где ваши сорванцы? Гляди-ка, умнее других!

— Это про нас! — схватил меня Вовка за руку и вытаращил глаза.

— Про нас, — согласился я, и у меня заныло внутри. — И зачем мы, дураки, побежали! Что вот будет теперь?

— А что будет… Засудят, и все.

— А если я не хочу в тюрьму?

— Будут тебя спрашивать. Турнут и пошел.

— Что делать-то, Вовка?

— Смываться отсюда, покуда не поздно.

— Куда?

— В Томск хотя бы, — выпалил Вовка. — В ремеслуху аль в ФЗУ.