Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 63)
— Делец, не делец, — ломается Спартак, — а вот что мужик изворотливый и пробойный — это точно. Я не жду милостей от природы, да… Но ты, Осиповна, еще не знаешь моих всех способностей. Ой, не знаешь. Ведь я еще и артист, Осиповна! Когда весной за лесом поплывем, я с собой гитару возьму. Концерт на плоту ставить буду. У-у-ух! Полетим мы, запорхаем по Кети… Не передумала еще, Осиповна? Не откажешься в трудную минуту? У меня ведь вся надежда на тебя. Никто не знает лучше Кети, чем ты. Никто не приплавит плот так, как ты.
— Брось-ка ты меня улещать, миленький, — нарочно хмурится тетя Оля. — Я не девка молода, чтобы меня улещать. Я и без улещений — раз дала слово, значит, не откажусь.
— Во! Это мужской разговор, Осиповна! А мы и Радку с собой возьмем. Для красоты. А? Радка, поедешь с нами?
— Дурак! — вытягивает вперед свое черное сердитое лицо Рада. — Я и безо всякой красоты никуда от тебя не отстану. Хошь не хошь, а оставлю ребятишек с Земфирой — и ни на шаг.
— Осиповна! — сверкает глазами Спартак, не обращая больше внимания на Раду. — Вот здорово будет. Ансамбля! Цыганской песни и пляски. Ух!
Спартак хочет пуститься в пляс, но его сильно заносит, и он влипает спиной в печь.
— Спартачок, Спартачок! — соскакивает с табуретки тетя Оля. — Будя, будя, однако, шуметь-то. Давай-ка, парень, спать, спать. Чижолый ты шибко седни. Иди-иди, отдохни.
— Осиповна! — сразу весь как-то обмякнув, покорно говорит Спартак и прижимает палец к губам. — Иду, иду… Счастливая! Ты не идешь со мной спать?
— Подь к черту, баламут! — бросает с кровати Рада и не двигается с места. — Смотреть не могу на пьяную рожу. Добрые люди с женами пьют-гуляют, а ты один наворочался. А спать дак меня зовешь. Вали, вали, давай потихоньку, укладывайся один. Ничего.
Ко всеобщему удивлению, Спартак беззвучно направляется к двери. Утомился мужик…
— Чо ж ты его не проводила-то? — спрашивает тетя Оля у Рады. — Ишшо начудит чо-нибудь.
— Ничего он не начудит, — говорит Рада. — Счас как упадет на кровать, так захрапит. — И вдруг вспыхивает, начинает дергать плечом. — Не могу я его терпеть пьяного, Осиповна! Не хочу раздевать-разувать. Я вольная цыганка и хочу до конца вольной быть.
— Ну-ну-ну, — усмехается тетя Оля. — Не горячись. Ты и так, мотрю, шибко-то себя не утруждашь… А сердиться на него не надо. Ишь, он ведь не где-то там чего-то, а для дела выпил. Вот построит свой домишко и образумится, бросит пить.
— Дожидайся, Осиповна, — сверкает глазами Рада. — Вон Миса. Никакой дом не строит, а тоже — что ни день, то пьянка. До сих пор вот где-то нету. До сих пор Земфира страдает, бедная, томится вся. Он-то для чего пьет?
— Ну мало ли… Одного человека к другому тоже равнять нельзя. Один, может, и так, без цели, а у другого — цель.
— Кому она нужна, эта цель? Уж если на то пошло, зачем мне его дом? Разная суета с этим домом зачем? Он сумасшедший, и я должна сумасшедшей стать, да? Ему же русским языком директор сказал: будешь хорошо работать — казенную не хуже квартиру дадим. В новом доме! А он? Затеял каку-то раздерягу и сам не знает зачем.
— Зна-а-а-ет! Знает, Радушка, — наклоняется к ней тетя Оля. — У каждого свое в жизни, родненька. Каждый к чему-то стремится. Один к почету, другой к должности, третий к доброму делу, а четвертый — просто к собственному дому. Ты же вот мне сама рассказывала, что вы всю жизнь по базарам, по кибиткам да шалашам скитались, вот человеку и захотелось в хорошем доме пожить. Да не в казенном, а в собственном. Понимаешь, не балаболкой какой-то, а хозяином настоящим пожить.
— Да какой из него хозяин? — усмехается Рада.
— А чо! Добрым хозяином будет, говорю тебе. Он ведь у тебя мужик-от совсем неплохой. Я стара уж, людей-то сразу насквозь вижу и потому говорю тебе, что мужик он как мужик. Так что, Радушка-ладушка, ты уж не поворачивайся к нему шибко круто. Ничо это не даст тебе, окромя вреда. Правда, правда, миленька моя. Ты давай-ка, ласкова, беги, беги. Беги, толкую, приветь, уложи мужика как следовает.
— Так я что, — поднимается Рада. — Я пойду. Ради тебя, Осиповна, ради слов твоих пойду…
— Ишь ты! Ради тебя! — усмехается тетя Оля, когда Рада с Земфирой уходят. — Ради тети чужой идет к собственному мужику. Вот люди-нелюди!
Сидит несколько минут в задумчивости и поворачивается к нам с Мишанкой.
— Ну а вы чо, парнишшоночки! Чем тут занимаетесь? Не уморились ишшо? В шашки-пешки-то седни играть не думаете? Или спать захотели? Я дак чо-то совсем спать не хочу, и вас отпускать ко сну неохота. А?
Но и мы про сон еще не думаем. Какой может быть сон в субботний вечер, когда завтра выходной, на работу не идти и можно часов до двенадцати понежиться в постели?
— Может, правда, сыграем? — спрашиваю я у Мишанки.
— А чо, давай, — соглашается Мишанка и достает из стола коробочку с шашками и картонку с черно-белыми клетками.
Раскладываемся.
Тетя Оля нас больше не тревожит. Сидит, согнувшись, на своей табуретке, снует трезубцем-иглой по ниткам, плетет свою частую и крепкую сеть-чебачовку.
Бесшумно передвигаются по картонке шашки. От лампочки льется ровный, не шибко яркий свет. На окнах незаметно чеканит мороз новые и новые узоры… Тишина, уют, душевное спокойствие…
И кажется, что время вытягивается в длинную-длинную голубую нить, вытягивается в бесконечность.
Глава третья
В эти долгие зимние вечера мне казалось, что разговоры Спартака с тетей Олей насчет сплава леса — веселая, безобидная шутка. Во-первых, потому, что Спартак — этот оборотистый и пробойный, хоть и забулдыжный цыган — не только нарубить, но и приплавить лес умудрится чужими руками, легко и просто, без тети Олиного вмешательства. А во-вторых, потому, что тетя Оля… Ну, какой из нее все-таки плотогон?
А разговор они об этом ведут просто так: Спартак подзадоривает тетю Олю, тетя Оля подзадоривает Спартака. А ну-ка, мол, какой ты, что ты за человек? Сделаешь задуманное, не сделаешь? Подсмеиваются незаметно друг над другом. Ведь говорила же как-то тетя Оля, что человек для того и живет, чтобы веселиться, радоваться самому и веселить и радовать других.
Но я ошибался.
Как ни тянулись долгие зимние вечера, им пришел конец. Сколь не наметала пурга снега в сугробы, они в конце концов растаяли.
И ушли холода. И наступила весна.
А с наступлением весны кончились наши веселые посиделки у Типсиных, и тетя Оля со Спартаком и Радой и в самом деле стали собираться на Кеть, под Костенькино, где Спартаку местный лесник заготовил лес, но сплавлять его отказался…
Мы проводили их рано утром. Беспечным, молодым майским утром. Проводили весело, с добрым напутствием и пожеланием возвращаться скорее.
Они отчалили от Черного мыса (от того самого Черного мыса, где мы летом провели свою бессонную рыболовную ночь) утром. Отчалили вчетвером. Тетя Оля, Спартак, Рада и Спартаков приятель со шпалозавода — цыган Артур.
Трое мужиков, нанятых в Костенькине для сплотки леса, еще с вечера ушли в свою деревню пешком…
— Эка-а, Спартачок! Каково легко-то, а? То мы бревна катали, а теперь они, сердешные, нас покатили, а! — радовалась тетя Оля, когда выведенный из тихой заводи плот подхватило упругое тело весенней Кети. — А благодать-то вокруг, мама родная! Зря, зря ты не взял свою гитарчонку. Побренчал бы счас под всплеск-от воды.
Утро выдалось ровно специально для этого случая.
Стояло голубое безветрие. В пронзительно-ярком солнечном свете тонко пела над широким разливом реки звонкая весенняя тишина. И в этой солнечной тишине, в этом ослепительно замерзшем безветрии разлив Кети казался еще шире и раздольней, желтый затопленный вербник по далеким приплюснутым берегам — еще более далеким и призрачным.
Хорошо было парить по этому раздолью на большом, добротном плоту.
Еще с вечера настелила тетя Оля на этот плот досок, заставила мужиков натаскать на них побольше земли, заготовить дровишек, приспособила рогульки, и теперь в центре его весело потрескивал костерок, кипела в подвешенном за дужку ведерке уха, побулькивала, попыхивала аппетитно и ароматно.
Женщины на крайних бревнах потрошили рыбу, которую тетя Оля умудрилась поймать брошенной между делом в заводь сетенкой; Спартак с ложкой и кожаной сумкой с приправами копошился у костерка, взявшись самолично угостить всех ухой по-цыгански. Артур, примостившись на расстеленной между двух лесин фуфайке, досматривал перед завтраком не досмотренный ночью сон.
А плот, с дымящим костерком, с примкнутым сбоку обласком, с развешанными на жердинках портянками походил на ковчег. Плавно и легко несло его по Кети в сторону Тогула.
— А чо, Спартачок, — рассуждала между делом тетя Оля, — шшитай, чуть не половина работы сроблена и домок-от твой уже не мечта, а быль. К вечеру-то, наверно, уж дома будем. Перед Тогулом-от Кеть узка, стреж в наш берег бьет, как раз в запань попадем. А из запани-то сплавщики заводски помогут лес вытаскать. А там за плотниками дело, и все тебе. Неплохо получается, а?
Спартак ухмылялся. Играла, переливалась бликами в его глазах веселая, насквозь пропитанная солнцем Кеть, и ему казалось, что этой солнечной радости нет границ, и она будет сопровождать его до самого конца плавания.
То началось перед обедом.