Николай Власов – Бисмарк (страница 89)
Однако второй, едва ли не главной причиной стало превращение Бисмарка в политический символ. Из реальной фигуры он в умах многих немцев трансформировался в воплощение «старого доброго времени», умеренной и осторожной внешней политики, государственной мудрости, славных побед времен Объединительных войн. По мере того как Вильгельм II совершал в глазах общественности все новые грубые промахи — к примеру, в 1891 году он заявил рекрутам, что те должны будут при необходимости стрелять в собственных родителей, — эта трансформация ускорялась. Бисмарк становился антиподом всего того, что не нравилось многим немцам в молодом императоре: его суетливости, высокопарности, склонности к громким словам и непредсказуемым действиям. Популярность живой легенды росла как на дрожжах.
Весьма показателен демарш, предпринятый всемирно известным дирижером Берлинского филармонического оркестра бароном Гансом фон Бюловом. Давая в марте 1892 года свой прощальный концерт перед тем, как уйти на покой, Бюлов дирижировал оркестром, исполнявшим «Героическую симфонию» Людвига ван Бетховена. Когда отзвучали последние ноты, Бюлов обратился к залу с краткой речью, полной завуалированных упреков в адрес правящего монарха. Бетховен, заявил дирижер, посвятил свою симфонию Наполеону; он, Бюлов, считает себя вправе посвятить ее теперь истинному герою — Бисмарку.
Борьба между «старцем Саксонского леса» и действующей политической элитой продолжалась. В 1891 году в одном из избирательных округов на Эльбе должны были пройти дополнительные выборы в Рейхстаг. Бисмарк выставил свою кандидатуру от национал-либеральной партии и победил. Это удалось ему с некоторым трудом, однако надо учесть, что экс-канцлер ни разу не появился в своем избирательном округе и, по сути, не вел предвыборной борьбы.
Известие о том, что «железный канцлер» получил мандат, вызвало переполох в Берлине. Здесь многие опасались, что Бисмарк рано или поздно триумфатором вернется на Вильгельмштрассе, и тогда его противникам не поздоровится. У экс-канцлера еще оставались сторонники в рядах политической и деловой элиты, поднимавшие голову по мере того, как накапливались внутри- и внешнеполитические проблемы. А Бисмарк в числе депутатов, особенно среди оппозиции, — это была картина фантасмагорическая и угрожающая одновременно, поскольку авторитет старого политика мог серьезно затруднить правительству общение с парламентом. На счастье Каприви, его противник так ни разу и не появился в зале заседаний в течение всего срока своих депутатских полномочий.
Еще одним политическим пугалом в Берлине стал в 1891 году возможный «альянс двух изгнанников». Вальдерзее, уже считавший себя победителем, не отходивший от императора и метивший на пост канцлера, сам в итоге стал жертвой интриги. Вильгельм II совершенно не собирался менять одного ментора на другого, а «эрзац-отец» допустил серьезную оплошность, продемонстрировав монарху, что тот слабо разбирается в военных вопросах. В итоге в конце января 1891 года шеф прусского Генерального штаба был отправлен в почетную отставку — на пост командира IX армейского корпуса в Гамбурге. Вильгельм II поручил ему среди прочего приглядывать за проживавшим неподалеку Бисмарком, однако тайно опасался, что прежние противники найдут общий язык. Эти опасения оказались беспочвенными: Вальдерзее еще надеялся вернуться в Берлин и потому всячески демонстрировал преданность монарху. Генерал и отставной канцлер не раз обменялись визитами, их беседы проходили в весьма приятной атмосфере, Бисмарк разыгрывал из себя радушного хозяина и изображал, что он «не разозлен, а лишь глубоко огорчен»[809] отставкой. В реальности он прекрасно знал цену своему бывшему врагу и не простил его.
В триумфальную демонстрацию превратилась летом 1892 года поездка Бисмарка по стране, предпринятая им по случаю свадьбы старшего сына. Герберту предстояло взять в жены 21-летнюю венгерскую графиню Маргариту фон Хойос. Свадьбу решили сыграть в Вене. Каприви, уже подозревая, во что превратится путешествие Бисмарка через всю Германию, отправил 9 июня германскому послу в Вене инструкцию, в которой порекомендовал ему не принимать приглашение на торжества. Документ быстро стал достоянием общественности и вызвал бурю возмущения в Германии. Сам «железный канцлер» подумывал о том, чтобы тряхнуть стариной и вызвать Каприви на дуэль. Император плеснул еще масла в огонь, написав австрийскому императору, что Бисмарк — самый настоящий мятежник и относиться к нему следует соответственно. Этим он поставил Франца Иосифа в весьма сложное положение.
«Железный канцлер» отправился в путешествие 18 июня. Торжественный прием, оказываемый ему по всему маршруту следования, превзошел худшие ожидания Вильгельма II и Каприви. Повсюду стихийно собирались восторженные толпы; в Дрездене было организовано факельное шествие. Здесь Бисмарк произнес свои знаменитые слова о том, что «германское единство стало неразрывным, и я уверяю вас, что разрушить это единство будет намного тяжелее и стоить больше крови, чем создать его»[810]. Не менее восторженный прием ожидал «железного канцлера» и в Вене. То обстоятельство, что Франц Иосиф по просьбе Вильгельма II отказался дать ему аудиенцию, обернулось против самого германского монарха. В интервью венской газете
В Йене Бисмарк произнес две речи, мгновенно приковавшие к себе всеобщее внимание. В них он выступил за усиление роли парламента в политической жизни страны и против абсолютистских идей, намекая тем самым на замашки молодого императора. Сознавая, что из его уст подобные вещи звучат довольно странно, Бисмарк заявил: «Возможно, я сам неосознанно внес свой вклад в то, чтобы опустить влияние парламента на его нынешний уровень, но я не хочу, чтобы оно оставалось на таком уровне всегда»[812]. Сильный парламент является важным залогом немецкого единства, средоточием национальных чувств; если таковой будет отсутствовать, «я обеспокоен продолжительностью существования и крепостью наших национальных институтов […]. Мы не можем сегодня жить чисто династической политикой, мы должны вести национальную политику»[813]. Нет нужды говорить о том, что «железный канцлер» в данном случае несколько кривил душой.
Напряженность между Бисмарком и Вильгельмом II достигла крайней отметки. Причем вредило это в основном императору. Когда Бисмарк в 1893 году серьезно заболел воспалением легких — старые недуги возвращались, и даже доктор Швенингер был порой бессилен против них, — советники кайзера осознали, насколько плачевными будут последствия для репутации монарха, если «железный канцлер» сойдет в могилу, оставшись врагом Вильгельма II. Над «примирением» не покладая рук работал и Вальдерзее, надеясь, что успех в столь непростом и важном деле повысит его акции в глазах императора. Последний скрепя сердце вынужден был согласиться с неопровержимыми доводами. В январе 1894 года он отправил Бисмарку весьма дружелюбное личное письмо, приложив к нему бутылку вина. «Железный канцлер» распил подарок кайзера вдвоем с Харденом, который считался самым непримиримым критиком Вильгельма II. Тем не менее он тоже не хотел доводить ссору до крайних пределов.
В конце января 1894 года Бисмарк отправился в Берлин, где состоялось демонстративное примирение. Насколько популярен стал к тому моменту «железный канцлер», свидетельствует количество людей, пришедших приветствовать его, — оно измерялось сотнями тысяч. «Экипаж сопровождал рев ликующей толпы, которую умножали подходящие со стороны Лертского вокзала, и она текла вслед за ним волнующимся морем», — писала баронесса фон Шпитцемберг[814]. Современники говорили, что считали подобные вещи невозможными в Берлине и что настроение, господствовавшее в толпе, напоминало настоящее сумасшествие. Бисмарка сравнивали с легендарным императором Барбароссой. покинувшим пещеру на горе Киффхойзер, где он спал вековым сном. Это была последняя поездка «железного канцлера» в столицу.
В феврале император нанес ответный визит во Фридрихсру; во время встречи он намеренно избегал разговоров на политические темы, ограничиваясь светской болтовней и казарменными шутками. «Теперь пусть возводят ему триумфальные ворота в Мюнхене и Вене, я все равно буду на корпус впереди», — хвастливо заявил Вильгельм по итогам этой встречи[815]. Излишне говорить, что он глубоко заблуждался. Формально конфликт был исчерпан, в реальности же стороны продолжали относиться друг к другу с глубокой неприязнью.
Примечательно, что демонстративное «примирение» вновь вызвало настоящую панику в ведомстве иностранных дел, где стали всерьез опасаться, что Бисмарк вернется на свой пост и расправится со всеми эпигонами. Занявший пост канцлера князь Хлодвиг цу Гогенлоэ-Шиллингсфюрст констатировал, что страх перед Бисмарком стал «царствующей в Берлине эпидемией»[816].