Николай Власов – Бисмарк (страница 60)

В общении «железный канцлер» мог быть весьма обаятельным собеседником. Он покорял людей своей простотой и легкостью в общении, отсутствием всякой театральности и чванства. «Если ты с Бисмарком в хороших отношениях, то на свете нет лучше собеседника», — вспоминал граф Бойст[560]. Порой людям, впервые приглашенным к его столу, казалось, что они знают его уже целую вечность. Когда он стал личностью европейского масштаба, к нему начали стекаться журналисты и политики со всех концов Европы, собеседники принялись старательно записывать свои разговоры с Бисмарком. Эти разговоры стали впоследствии для биографов «железного канцлера» источником множества любопытных цитат. Однако к подобного рода текстам надо относиться с известной осторожностью: даже если мемуарист добросовестно передал слова «железного канцлера», нет никакой гарантии, что тот высказывался искренне. Склонность говорить двум людям разные, иногда прямо противоположные вещи подмечали за ним еще современники[561].

Бисмарк прекрасно владел мастерством рассказчика, чередуя интонации, подбирая оттенки и делая точно рассчитанные паузы. Он любил рассказывать истории, от коротких анекдотов до больших фрагментов воспоминаний, которые заставляли некоторых современников обвинять его в склонности к монологам. «Я хотела бы записать, — вспоминала баронесса фон Шпитцемберг, — все его маленькие замечания, шутки, импровизации, иногда очень серьезные, даже меланхоличные, иногда грубые, полные жизненной силы, потом вновь мягкие, полные понимания к слабостям человечества, но не конкретных людей. Очевидные противоречия этой могучей личности имели огромную волшебную силу, которая воздействовала на вас снова и снова»[562]. О «магическом обаянии», которое излучал канцлер, вспоминали и другие современники.

Люди, работавшие под началом Бисмарка, знали его и с другой стороны. С течением времени характер «железного канцлера», который и так было не назвать легким, портился еще больше. Подчиненным и коллегам приходилось сталкиваться с недоверием Бисмарка, который считал нужным строжайше контролировать всех, кто не успел зарекомендовать себя в его глазах с наилучшей стороны. В дальнейшем они вынуждены были слепо подчиняться своему шефу, порой чувствуя себя школьниками, которых распекает строгий учитель. Когда Койделл, давно и хорошо знавший Бисмарка в неформальной обстановке, стал его подчиненным, ему пришлось долго привыкать к манерам своего начальника. Прусский министр внутренних дел предупреждал его: «Ваша работа с Бисмарком будет сложной, обратите на это внимание. Он жесткий человек и не терпит возражений. Тех, кто имеет с ним дело, он вынуждает к покорности»[563].

Встречались, конечно, и исключения, которым «железный канцлер» позволял отстаивать свое мнение, но их с течением времени становилось все меньше. С юности ненавидевший профессиональную бюрократию, особенно с либеральными взглядами, Бисмарк теперь, встав во главе исполнительной власти, стремился превратить ее в слепое орудие своей воли, в инструмент, который будет четко и без возражений исполнять все, что приказано сверху. Он был категорическим противником коллегиального принятия решений и с трудом мирился с этой практикой в прусском кабинете министров.

Нелюбовь Бисмарка к бюрократии находила свое отражение среди прочего в двух примечательных чертах. Во-первых, он любил общаться с «практиками» — предпринимателями, путешественниками, землевладельцами, — считая, что они разбираются во многих вопросах лучше, чем отвечающие за соответствующие сферы государственные чиновники, которые «составляли бумаги за письменным столом и никогда не испытывали на собственной шкуре, как чувствует себя человек, получивший невыполнимое предписание, исходящее от кого-то, кто знает реальность только по слухам»[564]. Во-вторых, старательно и настойчиво удалял канцеляризмы из официальных документов. Тексты, подготовленные в государственных учреждениях, должны были быть написаны максимально простым и ясным языком.

Если чиновник не повиновался, глава правительства воспринимал это как личное оскорбление, даже предательство. В таких случаях его реакция могла быть очень резкой. Характерен пример Германа фон Тиле, являвшегося в первой половине 1860-х годов ближайшим сотрудником Бисмарка в Министерстве иностранных дел. Тиле, дипломат старой школы, имел разногласия со своим шефом еще в 1866 году, а в начале 1870-х, будучи статс-секретарем по иностранным делам Северогерманского союза, выразил свое недовольство внутренней политикой. Разгневанный канцлер вынудил его уйти в отставку, и в течение всей оставшейся жизни ни разу не пожелал встретиться с ним. Казалось, Бисмарк не забывал и не прощал ничего. Неугодных людей он отбрасывал, невзирая на их прошлые заслуги. Там, где канцлер не Мог прямо приказать чиновнику уйти в отставку, он использовал против него все возможные методы, включая кампании в прессе. При этом Бисмарк постоянно жаловался на то, что ему трудно отыскать толковых сотрудников и приходится работать с совершенно негодным человеческим материалом[565]. Виной тому были не только завышенные требования, но и нежелание многих работать со столь трудным начальником; Люциус в своих мемуарах описывает, например, насколько сложно было найти человека, который согласился бы стать министром финансов[566].

Характерной чертой «железного канцлера» была его упорная убежденность в собственной правоте. Если в 1860-е годы мы еще встречаем у очевидцев упоминания о колебаниях и сомнениях «железного канцлера», то после череды ошеломляющих успехов окончательно взяла верх абсолютная уверенность в себе. Министр внутренних дел граф Фридрих цу Эйленбург советовал чиновникам: «Если Вы придерживаетесь иного мнения, чем он, то ни в коем случае не противоречьте ему сразу же. Если Вы это сделаете, то он, будучи легко возбудимой натурой, найдет столь мощные основания для своих взглядов и будет держаться за них так прочно, что ни одна сила на земле не сдвинет его с места. Лучше вернитесь через час и скажите: я попытался уладить дело, но мне пришли в голову такие-то и такие-то соображения. Тогда Вы увидите, что князь Бисмарк достаточно открыт для того, чтобы выслушать, обдумать и, возможно, одобрить любое другое мнение»[567]. Еще одним способом изменить точку зрения главы правительства было представить ему соображения в максимально безличной и объективной форме. Бисмарк оставался глух к чужим мнениям, но с большим вниманием относился к любой информации, которая могла оказаться полезной.

«Железный канцлер» был довольно сложным начальником и в том плане, что из его уст весьма редко можно было услышать похвалу. Зато уж на замечания и претензии Бисмарк не скупился. Особенно невыносимой становилась жизнь его подчиненных тогда, когда и без того не самый лучший характер канцлера портился из-за мучивших его телесных недугов. В 1870-е годы это случалось довольно часто. В такой ситуации любая мелкая оплошность могла привести к бесконтрольному взрыву гнева. В каждой неудаче он всегда стремился найти виновного, никогда не удовлетворяясь ссылкой на объективные обстоятельства. При этом порой канцлер умудрялся поменять свое мнение по какому-либо вопросу и отругать чиновника за добросовестное выполнение своих же собственных распоряжений.

Власть Бисмарка в бюрократическом аппарате покоилась во многом на его несокрушимом авторитете. Один из его сотрудников, Кристоф фон Тидеман, вспоминал впоследствии: «Отдельные свойства разума были развиты у князя Бисмарка с редкой равномерностью и гармонией. Способность схватывать все на лету, умение комбинировать, решительность и память уравновешивали друг друга. Вместе они образовывали комплекс, делавший его способным к выдающимся достижениям. С удивительной уверенностью он ухватывал корень даже самых сложных и запутанных проблем. Он с первого взгляда умел отличить важное от несущественного. Как только кто-то заканчивал докладывать ему, он, не колеблясь ни минуты, сообщал свое решение. Никогда я не замечал в нем колебаний, он всегда знал, чего хочет»[568]. Тидеман несколько приукрашивал реальность: в серьезных вещах Бисмарк часто принимал решение только после долгих размышлений, которые, однако, старался скрыть от окружающих.

«Достижения своих коллег-министров он часто критиковал, причем не слишком объективно. При любой крупной политической акции он приписывал все успехи себе, в то время как ответственность за неудачу возлагал на задействованных министров, — писал все тот же мемуарист. — Его мировоззрение содержало, как у Фридриха Великого и Наполеона, большую дозу презрения к людям и это нередко заставляло его недооценивать как друзей, так и врагов. В друзьях он тогда видел лишь безвольные инструменты для исполнения своих планов, шахматные фигуры, которые он мог двигать подоске своей политики и жертвовать ими, если игра требовала того. Во врагах он видел негодяев и глупцов. Друзей он мог использовать только в том случае, если они полностью идентифицировали себя с ним. Он сразу же исполнялся недоверием, если они позволяли себе иметь иное мнение, чем он, или занимали позицию, не отвечавшую его ожиданиям. Я не припомню случая, чтобы он отдавал должное противнику. Для этого он был слишком страстным, слишком пылким, слишком агрессивным»[569].