Николай Власов – Бисмарк (страница 30)

Прусский посланник часто ездил на охоту, например, зимой ходил на медведя в районе Любани. Современный историк называет эти поездки «высшей точкой его охотничьей биографии»[272]. С одной из таких охот он вернулся с двумя маленькими медвежатами. Звери некоторое время жили в его особняке; однажды Бисмарк выпустил их на стол, за которым обедали прибывшие из Пруссии гости, объяснив, что таков русский обычай. Подросшие медвежата отправились в германские зоопарки[273].

Бисмарк всерьез взялся за изучение русского языка, наняв в качестве репетитора студента Владимира Алексеева. «Уроки продолжались в течение восьми месяцев, — вспоминал впоследствии преподаватель. — Бисмарк настолько освоился с языком, что мог уже свободно переводить с русского языка газеты, хотя говорил не бегло, с остановками, как бы ища подходящего слова, но говорил довольно правильно»[274]. Некоторые русские слова Бисмарк любил употреблять до конца жизни. Русским языком он восхищался и «удивлялся, что у такого народа, как русский, который во многих вещах еще отстает, есть столь прекрасный и богатый язык»[275].

Круг общения Бисмарка в Петербурге включал в себя в первую очередь местных немцев — как российских, так и прусских подданных. Один из первых исследователей петербургского периода жизни «железного канцлера», Борис Нольде, перечисляет помимо Кейзерлинга фон Бреверна, Грюнвальдов, Пиларов, Унгерн-Штернбергов[276]. Немецкая колония в Петербурге была важным посредником между прусским посланником и российским обществом. Это не могло не наложить отпечаток на восприятие Бисмарком окружающей реальности — он часто смотрел на Россию через призму взглядов и представлений «русских немцев».

Происходившие в России политические процессы приковывали внимание прусского посланника. Это было время глубокого кризиса, последовавшего за поражением в Крымской войне, эпоха подготовки масштабных преобразований, включая отмену крепостного права. Бисмарк одобрял подобный шаг в принципе, однако в то же время критиковал целый ряд аспектов проводимой Крестьянской реформы. В еще большей степени занимал его Польский вопрос, который представлял непосредственный интерес для Пруссии, некогда вместе с Россией участвовавшей в разделах Речи Посполитой и с тех пор владевшей рядом территорий со значительной долей польского населения. Бисмарк писал в Берлин о существовании при императорском дворе сильной оппозиционной партии, которая выступает за дарование полякам конституции, последующие преобразования в России и профранцузскую ориентацию во внешней политике[277]. Победу этой группировки он считал губительной для Императорской России и крайне вредной с точки зрения прусских интересов, поэтому стремился противодействовать ей, как только мог.

Фактически в течение всего времени своего пребывания в России Бисмарк вел одновременную игру на двух досках. С одной стороны, он использовал свои донесения министру иностранных дел и принцу-регенту о происходящем в России, чтобы повлиять на прусскую политику в желательном для него ключе. Так, он выступал за дружбу с Сардинским королевством, под эгидой которого в начале 1861 года произошло объединение Италии: «Я убежден в том, что если бы королевство Италия не появилось на карте, нам следовало бы его изобрести»[278]. При этом свои советы он порой маскировал под высказывания Александра II и князя Горчакова. С другой стороны, он использовал все имеющиеся в его руках дипломатические инструменты, чтобы оказать влияние на внутреннюю политику Петербурга, убедить российскую правящую элиту не идти иа уступки полякам и осторожнее подходить к процессу преобразований. Бисмарк во многом вел свою собственную политику, порой оказываясь в опасной близости от той черты, которая отделяет инициативу от самодеятельности.

Прогнозы будущего Российской империи были у прусского посланника довольно тревожными. Он писал в Берлин о «всеобщем убеждении, которое разделяют в том числе монарх и высшие правительственные круги: так, как сейчас, дальше в России продолжаться не может, необходимы обширные политические изменения. Однако не находится никого, кто смог бы воплотить это темное стремление к лучшему положению дел в форму четких и практичных предложений. Каждый ощущает, «что что-то должно произойти»; но поскольку никто не знает, что именно, трудно предположить, что удастся получить желаемый результат»[279]. По мнению Бисмарка, одной из главных причин подобного положения дел является низкое качество управленческого аппарата. «На мой взгляд, самой серьезной опасностью для российской державы является неизлечимый в долгосрочной перспективе вред от коррупции чиновников и офицеров; из него вытекает отсутствие любого правосудия и силы закона, что делает невозможным подъем общественного благосостояния и финансов», — докладывал он в Берлин осенью 1861 года[280].

В октябре 1860 года Бисмарк вместе с Александром П и его свитой отправился в Варшаву на встречу российского императора с прусским принцем-регентом и австрийским императором. Однако свидание трех монархов стало лишь бледной тенью былого союза «трех черных орлов». Никакие важные договоренности достигнуты не были; австророссийские отношения по-прежнему находились в районе точки замерзания. Не оправдались и надежды Бисмарка на получение министерского портфеля. «Мой паша в ужасном волнении. Пребывание в Берлине, тамошние беспомощность и путаница снова заставили кипеть его кровь. Похоже, он считает, что его час скоро придет, — писал Шлёцер в ноябре 1860 года. — Но подходит ли он Пруссии? Подходят ли ему пруссаки? В узком, ограниченном пространстве — этот вулканический темперамент!»[281]

Летом 1861 года Бисмарк отправился в отпуск в Померанию. В стране нарастал внутренний кризис, и кабинет министров в полном составе ушел в отставку. По указанию Вильгельма, ставшего в январе королем Пруссии, посланник приехал сначала в Берлин, а затем в Баден-Баден, где составил меморандум, посвященный решению германского вопроса. В нем он в основном повторил свои прежние тезисы, обращая внимание монарха на немецкий народ как потенциального союзника прусской монархии. Бисмарк писал, что в рамках нынешнего Германского союза изменить сложившееся положение — крайне невыгодное и для Пруссии, и для немецкого народа — невозможно, и делал революционное предложение: создать общегерманский парламент, при помощи которого Берлин мог бы преодолеть партикуляризм немецких династий. При этом он признавал, что вероятность создания подобного органа в настоящий момент невелика, и предлагал осуществлять плавную политическую интеграцию через структуры Немецкого таможенного союза. Однако Пруссия должна открыто предложить проект реформы Германского союза, чтобы приобрести моральное лидерство в Германии и опереться на национальное движение[282].

Еще более откровенно Бисмарк высказывался в своем письме своему давнему другу, а теперь военному министру Альбрехту фон Роону: «Из монарших домов от Ганновера до Неаполя ни один не поблагодарит нас за наши симпатии, и мы практикуем по отношению к ним чисто евангельскую любовь за счет безопасности собственного трона. Я верен своему князю вплоть до Вандеи, но по отношению ко всем остальным я не чувствую ни в единой капле своей крови даже тени желания пошевелить пальцем во имя их спасения»[283]. Ради сохранения прусской монархии Бисмарк был готов с легкостью пожертвовать монархическим принципом — позиция, которая некоторое время спустя привела его к окончательному разрыву с бывшими покровителями. Однако уже сейчас некоторые консерваторы категорически возражали против того, чтобы назначить главой правительства «человека, который будет действовать революционно вовне, дабы иметь возможность быть консервативным внутри»[284].

Следующие два месяца Бисмарк провел в сельской тиши, дорабатывая свой меморандум и безуспешно ожидая вызова в Берлин. В октябре 1861 года он присутствовал на коронации Вильгельма I в Кёнигсберге, а затем вернулся в Петербург. Ощущение, что события чем дальше, тем больше развиваются без его участия, усугублялось продолжающимися недугами. То ли промозглый климат Петербурга, то ли постоянное нервное напряжение, то ли не до конца покинувшие прусского посла болезни способствовали тому, что его здоровье находилось не в лучшем состоянии. Хронические боли в желудке, бессонница, ослабленный иммунитет — все это вызывало депрессию. Фридрих фон Гольштейн[285], на тот момент младший чиновник в прусском посольстве, вспоминал, что его шеф производил впечатление крайне неудовлетворенного человека: «Он не смеялся, даже если рассказывал комические истории, что делал только изредка в особенно симпатичной ему компании. Общее впечатление неудовлетворенного человека, отчасти болезненная ипохондрия, отчасти недостаточное смирение с тихой жизнью, которую вел тогда прусский представитель в Петербурге. В его высказываниях чувствовалось, что деятельность и жизнь для него — одно и то же»[286].

В январе 1862 года Бисмарк писал сестре: «Для меня уже все слишком поздно, и я просто продолжаю выполнять свой долг […]. Моя болезнь сделала меня внутренне столь изможденным, что у меня нет больше необходимой энергии для действий в меняющейся обстановке. Три года назад я еще был годен на то, чтобы стать министром, теперь я думаю об этом как больная скаковая лошадь, которая должна перепрыгивать препятствия. Еще несколько лет я должен буду оставаться на службе, если проживу этот срок. Через три года закончится аренда Книпхофа, через пять Шёнхаузена, но я пока не знаю, где буду жить, если уйду в отставку […]. Перед министерским постом у меня страх как перед холодной ванной»[287]. В течение всех трех неполных лет своего пребывания в Петербурге он время от времени играл с мыслью вернуться к образу жизни сельского юнкера, покончив с государственной службой. Однако эти заявления не следует принимать полностью за чистую монету: на самом деле прусский посланник всей душой стремился в Берлин, на министерский пост, к активной деятельности. Что, естественно, не исключало разочарований и перепадов настроения.