Николай Власов – Бисмарк (страница 27)
Любопытно, что некоторые биографы Бисмарка видят в его дипломатическом опыте и отрицательные моменты: дескать, погрузившись в мир высокой политики, будущий канцлер так и не познакомился с экономическими и социальными вопросами[242]. Согласиться с этим сложно; мало кто из государственных деятелей мог похвастаться тем, что его долго, целенаправленно и всесторонне готовили к занятию высших должностей. Бисмарк действительно в течение всей своей жизни считал внешнюю политику важнее и интереснее внутренней, предпочитал дипломатическую игру с ее рисками, обилием вызовов и вариантов действий спокойному и планомерному государственному строительству. Однако идея о приоритете внешней политики была практически общепринятой в Европе того времени. Что же касается экономических сюжетов, то во Франкфурте Бисмарк нередко соприкасался и с этой сферой, причем в самых разных ее ипостасях: от переговоров по таможенным вопросам до общения с банкирами по личным финансовым делам. Именно в это время у него появился более или менее значимый денежный капитал. Менялись и его взгляды: если в эпоху революции Бисмарк считал современную промышленность едва ли не болезнетворным наростом, то в 1850-е годы он начал уделять должное внимание новым тенденциям в экономике, развитию индустрии и банковского сектора. Став впоследствии главой правительства, он также демонстрировал достаточно адекватное понимание экономических факторов в жизни страны.
Именно в 1850-е годы складывался стиль Бисмарка как политика. Его можно четко проследить по документам, которые будущий рейхсканцлер отправлял из Франкфурта в Берлин. Суть его заключалась в отказе от любых умозрительных теорий в пользу чисто прагматических соображений, не учитывающих ничего иного, кроме реально существующих интересов и расклада сил. Политику он воспринимал как игру на шахматной доске, где есть игроки и фигуры, — об этом свидетельствует множество его высказываний, относящихся к самым разным проблемам. Он тщательно просчитывал варианты, изобретал альтернативы, оценивал расстановку сил, а главное, понимал необходимость наличия четкой стратегии, в отсутствии которой он как раз упрекал прусскую политику. Бисмарк умел учитывать различные факторы — экономические, военные, конфессиональные, особенности принятия политических решений и общественное мнение — и мастерски использовать их в своих комбинациях. Это была политика соблюдения постоянного баланса между различными силами и интересами, которую Бисмарк рекомендовал для Пруссии на международной арене и придерживался сам на прусской политической сцене. Удастся ли ему получить в свои руки достаточно полномочий, чтобы самостоятельно проводить эту политику? В 1859 году этот вопрос оставался открытым.
ХОЛОДНАЯ ПОРА
Просто отправить Бисмарка в отставку было невозможно. И не только потому, что он к тому моменту уже обладал определенным авторитетом и влиянием. В первую очередь дело было в неписаных правилах, регулировавших работу прусской государственной службы. В рамках этих правил отставка чиновника, находящегося в самом расцвете сил, или даже назначение его на очевидно менее значимый пост рассматривались как наказание, для которого должны иметься веские основания. Поскольку никаких серьезных провинностей за Бисмарком не числилось, поводов наказывать его у принца-регента Вильгельма тоже не было, а нарушать неписаные правила считалось недопустимым даже для монарха. Поэтому амбициозному дипломату следовало подыскать какой-либо важный пост, назначение на который формально нельзя было бы назвать понижением, но удаляло его от центра принятия решений. Таким постом стала должность посланника в Петербурге. Бисмарк подходил для нее идеально: известный консерватор и монархист (что высоко ценилось при Российском дворе), к тому же явный недоброжелатель Австрии (что на берегах Невы после Крымской войны тоже стало считаться добродетелью). Кто смог бы лучше него справиться с укреплением традиционной русско-прусской дружбы? Неудивительно, что слухи о назначении Бисмарка в Петербург ходили уже несколько лет.
Среди многочисленных мифов, возникших вокруг темы «Бисмарк и Россия», есть и такой, что это назначение являлось чуть ли не повышением. Однако сам посланник придерживался совершенно иного мнения. Узнав в январе 1859 года о предстоящем переводе в столицу Российской империи, он был глубоко возмущен и раздосадован; отзвуки этой досады хорошо видны в его мемуарах. В беседе с Вильгельмом он постарался отговорить регента от принятого решения[243]. В частных посланиях Бисмарк и вовсе не стеснялся в выражениях. Густаву фон Альвенслебену[244] он писал, что у него «желчная лихорадка по поводу Петербурга»[245]. А в письме сестре он охарактеризовал свое положение как «выставлен на Неву»[246] (непереводимая игра слов:
Перед отъездом в Россию новый посланник не терял времени даром. Свое пребывание в столице Пруссии он использовал для встреч и бесед с самыми разными людьми. Бисмарк совершенно не собирался отказываться от попыток активно влиять на германскую политику своей страны. Поэтому среди его собеседников оказался Ганс Виктор фон Унру[247] — один из самых видных деятелей немецкого либерального и национального движения того времени. По воспоминаниям самого Унру, Бисмарк начал разговор с того, что эффектным жестом отшвырнул свежий номер «Крестовой газеты», заявив, что это издание лишено даже капли прусского патриотизма. Далее он долго говорил о враждебной политике, которую по отношению к Берлину проводит Вена, и о проавстрийских симпатиях правителей малых германских государств. «По его твердому убеждению, Пруссия полностью изолирована. У нее есть лишь один союзник, если она сможет привлечь его на свою сторону. Я с интересом спросил, какого союзника имеет в виду Бисмарк. Он ответил: «Немецкий народ!» Видимо, у меня было ошарашенное выражение лица, поскольку Бисмарк рассмеялся. Я объяснил ему, что меня изумила не мысль сама по себе, а то, что я слышу ее из его уст. «Ну, что Вы думаете, — возразил Бисмарк, — я все тот же юнкер, что и десять лет назад, когда мы познакомились в парламенте, но я должен был бы не иметь ни глаз, ни рассудка, если бы не осознавал реального положения дел»[248]. В ответ Унру заверил своего собеседника, что в таком случае с удовольствием видел бы его прусским министром. Так закладывался фундамент будущего альянса между Бисмарком и немецким национальным движением — альянса, основанного на совпадении тактических целей сторон. Однако прорастут ли семена, брошенные в политическую почву в тот мартовский день 1859 года, было пока неизвестно.
Спустя несколько дней после беседы с Унру Бисмарк отбыл в Петербург. Прямое железнодорожное сообщение между двумя столицами тогда еще отсутствовало. Поездом удалось добраться только до Кёнигсберга, а путь оттуда до Пскова, где начиналась линия российской железной дороги, пришлось проделать на санях. Путешествие оказалось достаточно утомительным, тем более что и русский климат показал себя с самой суровой стороны. 29 марта Бисмарк прибыл в столицу Российской империи и разместился в гостинице Демидова на Невском проспекте.
Еще один устойчивый миф, касающийся этих событий, заключается в том, что Бисмарк якобы стал узнавать Россию «с чистого листа». Он полностью не соответствует действительности. Более того, к моменту прибытия в Петербург у нового посланника было уже достаточно сформировавшееся представление о стране, в которую его назначили. На его формирование оказали влияние несколько источников. Во-первых, Бисмарк уже пересекал российскую границу: в 1857 году он предпринял большое путешествие по берегам Балтики с целью поохотиться на разную дичь. Помимо Швеции, он заехал в Курляндию к своим тамошним знакомым. Конечно, балтийские провинции являлись не самой типичной частью России, но определенный опыт был все же получен. Вторым источником стало общение с российскими подданными, в первую очередь представителями остзейского дворянства, составлявшими значительную часть военной и административной элиты Российской империи. Речь идет не только об уже упоминавшемся графе Александре фон Кейзерлинге, но и о многих других российских немцах, с которыми Бисмарк встречался во время их поездок в германские государства. Кроме того, прусский посланник во Франкфурте неоднократно активно взаимодействовал с российскими дипломатами (и составил о них, а в особенности о князе Александре Горчакове, весьма нелестное мнение[249]). Наконец, не стоит забывать и о том, что Бисмарк прочел много книг по истории и политике европейских стран и народов. В результате в Петербург 44-летний дипломат прибыл с уже сложившимся образом России, который затем существенно дополнялся и уточнялся, но принципиально не менялся. Забегая немного вперед, нужно сказать, что в общем и целом этот образ соответствовал стереотипным представлениям об империи Романовых, существовавшим в Западной Европе в середине XIX века.