Николай Власов – Бисмарк (страница 24)
В прусской столице регулярно ходили слухи о возможном новом назначении Бисмарка. Молва отправляла его послом то в Петербург, то в Вену, а то и в кресло министра иностранных дел. Нельзя сказать, что все эти слухи были беспочвенными: такого рода проекты наверняка возникали и обсуждались. В 1853 году увидел свет и более экзотический вариант: Бисмарку было предложено стать главой ганноверского правительства. Фридрих Вильгельм IV внимательно следил за карьерой своего протеже, и это тоже имело для последнего свою оборотную сторону. В мемуарах «железный канцлер» писал: «Я был убежден, что при этом короле не смогу играть в качестве министра такую роль, которая устроила бы меня самого. Он видел во мне яйцо, которое сам снес и высидел, и при возникновении разногласий неизменно чувствовал бы, что это яйцо пытается учить курицу. Мне было ясно, что мои представления о целях внешней политики Пруссии не полностью совпадают с королевскими»[209]. Поэтому Бисмарк последовательно сопротивлялся своему отзыву из Франкфурта, заявляя, что это будет воспринято публикой как свидетельство его неудачи. Он не хотел ни уходить с поста, который представлялся ему ключевым с точки зрения прусских интересов, ни лишаться своей автономии.
В конце 1853 года Бисмарк писал Леопольду фон Герлаху: Австрия стремится «к гегемонии в Германском союзе; мы стоим у нее на пути, и мы можем сколько угодно пытаться прижаться к стенке, но Пруссия с ее 17-миллионным населением остается слишком толстой для того, чтобы оставить Австрии столько пространства, сколько она хочет. У нашей политики по чисто географическим причинам нет иного пространства, кроме Германии, а именно его Австрия стремится использовать в своих целях; для обеих здесь нет места. […] Мы конкурируем за воздух, которым дышим, один должен уступить или быть вытесненным, до того момента мы останемся противниками. Я считаю это непреложным фактом, каким бы неприятным он ни выглядел». На популярные сентенции по поводу общенемецких интересов не следует обращать внимание: «Мы не должны попасть в сети своих или чужих фраз о «германской политике», они работают только против нас и никогда в нашу пользу, мы должны проводить специфически прусскую политику»[210]. «Австрия использует Германский союз как средство нейтрализовать наше влияние в Германии, — убеждал Бисмарк Герлаха в другом письме. — Он служит не нашим, а австрийским целям, и каждую попытку Пруссии воспротивиться этому фарисейски называют предательством немецкого дела. […] Мы постоянно совершаем ошибку глупого юнца, которого превосходящий его в высокомерии и хитрости компаньон способен убедить, что он поступит неправильно, если не пожертвует собой ради него»[211].
К этому моменту в Европе, однако, настали новые времена. Между Россией и Османской империей вспыхнула война, в которую весной 1854 года на стороне турок вступили Англия и Франция. Конфликт грозил перерасти в общеевропейский. Вопреки ожиданиям Николая I Австрия тоже не осталась в стороне, фактически встав на сторону Западных держав. В начале июня венское правительство предъявило России ультиматум, потребовав вывести войска из Дунайских княжеств, а затем стало сосредоточивать группировку на российской границе.
Пруссия оказалась между молотом и наковальней. Со времен победы над Наполеоном ключевым принципом берлинской политики была опора на хорошие отношения с обеими могущественными соседками — Россией и Австрией. Теперь предстояло сделать выбор, причем в условиях сильного дипломатического давления с обеих сторон. Австрийцам удалось добиться от Пруссии заключения 20 апреля 1854 года договора, который гарантировал территориальную целостность обоих партнеров. Однако предпринимать какие-либо дальнейшие шаги против России в Берлине наотрез отказывались.
Политическая элита Пруссии разделилась на несколько лагерей. Камарилья во главе с Герлахами выступала с пророссийских позиций. Империя Романовых являлась в их глазах оплотом консервативных сил Европы, ее крушение — победой революции. Играли свою роль и междинастические связи: император Николай I был женат на сестре короля Фридриха Вильгельма IV принцессе Шарлотте (в православии Александре Федоровне). «Шпрейские казаки», как их насмешливо называли оппоненты, не выступали за разрыв с Австрией, но считали необходимым занять дружественную по отношению к Петербургу позицию. Роль их противников играл кружок, сформировавшийся вокруг младшего брата короля и наследника престола — принца Вильгельма Прусского. Бывший «картечный принц», назначенный военным губернатором Рейнской провинции и Вестфалии, превратился теперь в надежду умеренных либералов. Сложившаяся вокруг него «партия Еженедельника»[212] во главе с графом Робертом фон дер Гольцем и Морицем Августом фон Бетман-Гольвегом выступала за сотрудничество с Англией и отстаивала антироссийский курс во внешней политике.
Наконец, в качестве третьей силы выступал кабинет Мантейфеля. Глава правительства резонно полагал, что ни победа, ни поражение России не соответствуют интересам Берлина. Поддержав любую сторону, можно запросто оказаться между молотом и наковальней, что было явно нежелательно. Поэтому лучше всего соблюдать гибкий нейтралитет, не связывая себя ни с одной из сторон конфликта.
А что же король? Он постоянно колебался. Николай I с презрительной иронией заявлял, что его шурин каждый вечер ложится спасть русским и каждое утро просыпается англичанином. Австрийский посланник в Берлине писал в эти дни о Фридрихе Вильгельме IV: «Мы снова и снова видим, что он бессилен и духовно, и физически. Стоит ему принять какое-либо решение, как он тут же делает шаг навстречу противоположной стороне, который аннулирует или по меньшей мере ослабляет эффект предыдущего действия»[213]. В итоге внешнеполитический курс Пруссии выглядел даже не как лавирование, а как хаотичные метания между различными лагерями.
Позиция Бисмарка в этой ситуации была ближе всего к точке зрения Мантейфеля. Однако он считал, что Пруссия должна действовать активно, использовать войну как средство достижения своих целей. «Наша внешняя политика плоха, потому что она боязлива», — высказывался он в конце 1854 года в письме своему другу Клейст-Ретцову[214]. Да, вступление в войну на любой стороне будет иметь для Берлина тяжелые последствия; «я совершенно не понимаю, как мы можем ослепнуть настолько, чтобы из страха смерти совершить самоубийство»[215]. Поэтому нужно сохранять вооруженный нейтралитет, извлекая из него при этом все возможные выгоды и назначая высокую цену за свое участие в конфликте. Любая поддержка Австрии в настоящий момент возможна только в ответ на далекоидущие уступки с ее стороны, в частности, раздел Германии на сферы влияния, при котором Пруссия окажется гегемоном на территории к северу от Майна, где господствует протестантское вероисповедание. Идея «двойной гегемонии» стала в дальнейшем одним из любимых проектов Бисмарка.
Свою программу Бисмарк изложил в послании министру-президенту барону фон Мантейфелю еще в феврале 1854 года: «Меня пугают попытки найти прибежище против возможного шторма, привязав наш нарядный и крепкий фрегат к источенному червями старому австрийскому галеону. Из нас двоих мы лучше умеем плавать и являемся желательным союзником для любого, если захотим отказаться от своей изоляции и строгого нейтралитета и назвать цену нашей поддержки. […] Большие кризисы создают условия, благоприятные для усиления Пруссии, если мы будем бесстрашно, возможно, даже безоглядно их использовать»[216]. В стратегическом плане ситуация меняется в благоприятную сторону; именно сотрудничество России и Австрии заставило пруссаков в 1850 году подписать капитуляцию в Ольмюце; теперь этому сотрудничеству пришел конец.
Помимо писем и докладных записок, которыми Бисмарк бомбардировал берлинских политиков, он старался сделать на своем посту все для того, чтобы Германский союз не двигался в фарватере Австрии. Объективно его усилия соответствовали интересам других германских княжеств и во многом именно поэтому увенчались успехом. Апогеем противостояния стал 1855 год, когда Австрия потребовала мобилизации армии Германского союза, состоявшей из контингентов отдельных государств. По инициативе прусского посланника мобилизация была проведена так, что утратила свою одностороннюю направленность против России и приобрела чисто оборонительный характер.
Срывая замыслы Буоля и изолируя своего оппонента в Бундестаге, Бисмарк добивался решения и еще одной важной задачи. Общественность и политическая элита средних и малых германских государств постепенно отходили от своей проавстрийской ориентации, не желая быть втянутыми в совершенно чуждый им конфликт из-за балканских амбиций Венского двора. Для достижения своих целей Бисмарк не стеснялся сотрудничать с российским посланником Дмитрием Глинкой — естественно, держа это в секрете даже от собственных покровителей в Берлине. Прусский дипломат практически открыто говорил о том, что пора разрешить австро-прусское противостояние силой оружия и что Берлин ни в коей мере не может довольствоваться сложившимся в Германии положением. Эти высказывания доходили как до австрийской, так и до прусской столицы, вызывая и там, и там негативные эмоции.