Николай Великанов – Схватка в западне (страница 13)

— Руби, его, паскуду, командир! — озлобленно выкрикнул Хмарин.

Голова Кормилова еще больше скосилась к плечу. Шашка выпала из ослабевшей руки, мягко шлепнулась в пыль. За нею беспомощно стал крениться и под конец тоже свалился наземь, как мешок с песком, сам есаул.

— Помилуй, если душа в тебе есть, — вырвался сиплый стон из его груди.

— И-э-эх, гнида! — с омерзением сплюнул Тимофей. — И жил сволочно, и умереть, как казак, не можешь… — Он с ожесточением бросил саблю в ножны, шагнул к Пляскину, державшему под уздцы его лошадь. Вздевая ногу в стремя, обернулся на валявшегося в пыли Кормилова, добавил: — Выживешь — не дай тебе бог еще раз со мной столкнуться.

Уже за Серебровской, когда отряд собрался в полном составе и отделенные доложили Тулагину, что потерь нет, Хмарин с явным неудовольствием заметил:

— Зря, командир, не пустил ты в расход есаула. Сколько крови с нашего брата выпил, подлюга. Доведись до него, он тебя не пожалел бы, уж точно.

— Брось ты это. Нельзя убивать раненого врага, — уже совершенно отошел от горячности Тулагин, — мы ж не разбойники или бандиты какие…

Марьевская встретила отряд Тулагина мертвыми глазами. На улицах ни души. Даже собаки прижухли в подворотнях. Зловещий ветерок лениво барахтался в высоком кустостое подзаборной травы. На стене станичного правления тревожно колыхались тени рябоствольных берез.

Невесть откуда-то появившаяся дряхлая старуха поведала Тимофею, что недавно в Марьевской побывал семеновский карательный отряд, Полютовали белоказаки в станице. По доносу кривоглазого Пантелеймона Харламина, человека от природы злобного, многих поарестовали, порке подвергли. А четверых марьевцев за гумном расстреляли. Вчера только покинули станицу каратели, оставив атаманить в ней Харламина.

Тулагин наполнился гневом.

— Слышь, Софрон, — велел он Субботову, — разыщи-ка атамана Харламина и живым или мертвым доставь к станичному правлению. Судить будем. Всем миром.

Мало-помалу на улице стали появляться марьевцы. Они стекались к центру станицы — правлению, где стихийно затевался народный сход.

— Пантелеймона кривоглазого подавайте! — требовали люди.

— Пущай ответ держит за надругание над казаками.

К правлению прискакал Хмарин:

— Нашли атамана. В курятник забился, стервец, — сообщил он запальчиво Тулагину. — И пленников нашли у него. И где? В свинушнике под замком. Есть и наши, полковые.

Сход загудел зловеще:

— Вздернуть иуду!

— Кровь за кровь…

Одна бабка протиснулась ближе других к Тулагину, заголосила:

— За што деда запороли? Пантюхе-ироду не угодил…

Одноногий казак-фронтовик грозил в сторону Тимофея посохом-палкой:

— Не повесишь кривоглазого, сами порешим!

— Под корень Харламиных! Всю семью!.. Под корень! — наступала на Тимофея распатланная казачка с диким огнем в глазах. — За сына, кровушку мою… За безвинного Гришатеньку…

Красногвардейцы и освобожденные из харламинского амбара пленные пригнали расхлябанного, перемазанного куриным пометом атамана. Разъяренные марьевцы отхлынули от Тулагина, кинулись до Пантелеймона, намереваясь тут же произвести над ним расправу.

Тимофей побагровел, закричал зычно:

— Не трогать! По справедливости будем судить. Называйте выборных.

Окруженный бойцами, атаман упал на колени перед Тимофеем:

— Я не при чем, господин… товарищ, ваше благородие. Я под силой… Меня заставили… Был приказ…

Разбирательство дела выборные судьи вершили принародно, прямо на крыльце станичного правления. В свидетельских показаниях недостатка не было.

Приговор был вынесен единодушно — смерть. Приводили его в исполнение марьевские добровольцы. Атамана порешили за станицей в яру у Лысой сопки.

Пособников Харламина пощадили. У них было изъято оружие и конфискованы строевые лошади в пользу красногвардейского отряда.

Как рассказали Тулагину жители станицы, революционный кавалерийский полк и отряд Кашарова заходили сюда недели две назад. Провели большущее собрание, долго митинговали, а потом красногвардейцы стали разъезжаться кто куда. Такое указание поступило сверху, вроде от самого Лазо. Впрочем, обо всем лучше других знает Катанаев, у него важное поручение имеется к командиру сотни от полкового начальства.

Вскоре марьевский казак Авдей Катанаев, бывший боец третьей сотни кавалерийского полка, предстал перед Тулагиным. Он передал Тимофею, что военно-революционный штаб принял решение ввиду осложнившейся обстановки — Авдей наизусть запомнил слова комполка — в дальнейшем вести борьбу с врагами не организованным фронтом, а партизанскими методами.

Катанаев рассказал про последний бой с семеновцами. В ту ночь, когда тулагинская сотня подняла на станции шум, красногвардейцы атаковали баргутов. Одновременно со своей стороны по белым ударили пехотинцы Кашарова. Им удалось прорвать баргутские цепи и соединиться с кавполком. В спешном порядке все стали отходить к Марьевской. К исходу дня полк был уже в станице. И тут поступила установка военно-революционного штаба на расформирование. Состоялось общее собрание, где выступили комполка и комиссар.

После этого многие казаки подались по своим станицам и поселкам, остальные ушли в тайгу.

Авдей Катанаев остался дома. На некоторое время попросились побыть у него Иван Бузгин и еще двое ребят-сослуживцев по сотне. Жизнь в Марьевской протекала спокойно. И вдруг заявились каратели. По доносу Харламина они стали хватать всех, кто служил у красных и сочувствовал большевикам. Авдею с двумя сослуживцами удалось скрыться в сопках, а Бузгин попал в руки белоказаков.

Катанаев вернулся в станицу незадолго до прихода отряда Тулагина и ужаснулся злодеяниям карателей: убиты Бузгин, Епифанцев, Карагодов, старик Викулин, Гриша Пьянников, выпороты многие станичники.

Рассказ Катанаева дополнили трое бывших полковых конников, которые уже после ухода семеновцев были схвачены дружинниками Харламина и брошены в атаманский амбар. А еще Тимофей услышал от них про ребят своих. За несколько дней до появления в Марьевской карателей в станицу забежала небольшая группа во главе с Газимуровым, командиром второго взвода тулагинской сотни. Была недолго. Красногвардейцы, узнав о приказе военно-революционного штаба насчет роспуска полка, подались по родным краям.

Выслушав бойцов, Тимофей спросил их о Любушке. Но никто толком ничего не мог сказать о ней. Лишь от Катанаева узнал он, что Настя-сестрица с какой-то молодой женщиной, подругой по санитарному взводу, уехала, кажется, в свое село — не то Голубинка, не то Глубиницы…

«Что же делать дальше? — размышлял Тимофей. — Переход к партизанским методам борьбы с семеновцами многое усложняет. Все теперь самому надо кумекать. Стратегия… Тактика… И с людьми придется не просто, каждому втолковать нужно, что Советская власть не погибла, она продолжает бороться с семеновцами «партизанской войной». Тулагин и сам еще толком не знал, как должна проходить эта партизанская война, но он чувствовал — предстоит тяжелая, жестокая драка. Не на дни, месяцы, а годы.

— Ну что, Софрон, собираем бойцов на митинг? — вопросительно взглянул Тулагин на Субботова.

— А чего митинговать? Ты командир, отдай приказ: переходим в партизаны — и баста.

— Нет, Софрон, нельзя так, — возразил Тимофей другу. — У нас теперь должна быть другая политика. Партизанство — дело полюбовное. Тут приказом размахивать не годится. Надо, чтобы казаки по совести своей согласились в партизаны идти.

— Так ведь есть же установка военно-революционного штаба: всем — в партизаны, — крутнул смоляной ус Субботов.

— Установка установкой, но недавно я тут вычитал в газетке «Забайкальский рабочий», — Тулагин достал из-за борта френча затертый клочок. — Послушай, что сказано: «Добровольческое движение в пользу революционной борьбы с надвинувшейся контрреволюцией необходимо ширить на всей территории края. Оно является верным путем успешной борьбы с семеновщиной…»

— Ну и что? — ничего не понял Софрон.

— А то, — повторил Тимофей значимо, — «добровольческое движение…»

— Так газетка-то у тебя, никак, старая.

— Почему старая? Нынешнего года.

Доводы Тулагина, видимо, все же убедили Софрона.

— Да я-то вообще не против митинга, — согласился он. — Давай соберем бойцов.

Конники выстроились у станичного правления по отделениям.

Тулагин заговорил с волнением:

— Товарищи бойцы, красные казаки! Военно-революционный штаб в силу, как вы знаете сами по обстановке — Семенов прет, белочехи прут, японцы и всякие другие берут за горло революцию, душат ее всячески… Так вот в силу этого военно-революционный штаб дает нам установку и предлагает переходить к партизанской войне. Что вы на это скажете?

Строй как воды в рот набрал. Из заднего ряда второго отделения раздался робкий голос:

— А ты-то сам как?..

— Я? — Тимофей обвел бойцов медленным взглядом. — Я оружие не складываю.

Бойцы загомонили:

— Понятное дело — воевать дале…

— Приглядеться бы надобно. Куда оно выйдет?

— Известно куда, разбредемся по одному — семеновцы шкуру с нас драть начнут.

— Не тронут, если по домам, к хозяйству…

— К бабе под подол?

— У моей бабы уже четверо под подолом, кому их кормить?