Николай Великанов – Антология советского детектива-23. Компиляция. Книги 1-17 (страница 80)
Одобрив глазами, Воркун нервно дернул ус:
— Верно, что профессор утаил от комиссии ряд ценностей?
— Верно, друг мой. Но верно и то, что он работает, читает лекции, расширяет музей отца, бережет каждую находку. И нате — отбирают все. Ни в Москве, ни в Ленинграде ничего подобного нет. Я, разумеется, вмешался и отстоял. — Калугин заострил взгляд: — Опять анонимка?
— И опять без вранья! — Иван резко встал. — Вспомнил! Ты ищешь вагонетки для завода. В Руссе на фанерной фабрике есть лишние. Напиши — отгрузят.
Калугин поблагодарил друга и, поднимаясь, указал на газету:
— Почему у нас нет «Правды»?
— С бумагой туго.
— А почему «Ленправда» в избытке?
— Мы же непосредственно подчинены Ленинграду, а там дела вершит Зиновьев. Он пробивной, председатель Ленсовета.
— Вот-вот! — повысил голос историк. — Расплавил в Ленинграде бронзовую ограду, с корнем вырвал трофейные пушки Двенадцатого года. И здесь, глядя на него, его люди обнаглели: убрали памятник народному ополчению. Теперь на очереди монумент России…
— Не допустим!
— Верно, друг мой! И в этой схватке нам поможет документ. — Калугин рассказал о секретке и подумал: «Неужели Берегиня связалась с Алхимиком?»
Задумчивость друга Иван истолковал по-своему. Было время, когда они вдвоем изучали труды Ленина, теперь же один из них частенько пропускает занятия…
— Понимаешь, дружище, текучка заела: газеты читать некогда, а к вечеру в башке затор.
— Но-но! — Калугин, улыбаясь, пальцем постучал по виску: — Учти, батенька, мысль не знает границ. Можем мысленно нырнуть сквозь землю, выйти в знойной Сахаре, погреть пятки в горячем песке, утолить жажду апельсинами, осмотреть пирамиды; потом заглянуть в Лигу наций, покончить с войной в Марокко; отрубить лапу янки в Китае, поклониться праху Сунь Ятсена; махнуть в Рим, плюнуть в глаза Муссолини, приструнить фашистов Болгарии, затем умчаться на Сатурн, сосчитать его кольца, вернуться домой и все это — за пять минут. Не так ли?
— Эх, — тяжко вздохнул Иван. — Я во всем отстал от тебя!
Николай Николаевич не переносил похвалу в свой адрес и стремительно указал на белое угловое здание губкома:
— Сомса переводят. Обидно, голубчик, теряем хорошего руководителя и друга…
— Так его ж с повышением!
Честный, преданный партии Иван и мысли не допускал, что Зиновьев ленинцев заменяет своими ставленниками и что центральная пресса не поступает сюда именно по его указке.
Калугин не пристыдил Ивана за партийную близорукость: старый большевик никогда не подчеркивал умственного превосходства перед товарищами. К тому же дело не только в уме: один закончил учительскую семинарию, а другой — сельскую школу; один прошел «университет подполья», а другой пас помещичьих коней; первый возглавил трибунал, второй — буденновский эскадрон.
Предстоит деликатный разговор с Иваном: не задевая его самолюбия, надо помочь чекисту открыть глаза на новую оппозицию, но пока мало фактов. А главное, ситуация на берегах Волхова настолько пестра, запутанна, что один поспешный непродуманный шаг может надолго разлучить Калугина с друзьями, матерью и родным городом. Зиновьевцы мстительны!
Нарушая паузу, Воркун вынул карманные часы с темной крышкой:
— Извини, дружище, мне пора к телефону.
— Кланяйся Тамаре. Как чувствует себя?
— Цветет, — зарумянился Иван. — Занята пеленками-распашонками. И сама не своя до клюквы! Так что ныне сезон охоты откроешь без меня.
Его бас звучит уверенно. Чекист пока не сообразил, что новый секретарь губкома — ставленник Зиновьева, что соотношение сил не в пользу Воркуна и Калугина, что друзьям нынче будет не до охоты.
«Придется идти по следам не только Алхимика», — рассудил Николай Николаевич и, сделав шаг, замер…
Удивило не то, что возле монумента появился Передольский (имея секретку, дома не усидишь), а то, что профессор глядел не на памятник, а по сторонам, словно искал свою ученицу. Любопытно, что скажет о ней? Все гипнотизеры — психологи, да и педагог он одаренный. Чем он объяснит ее работу не в музее, а на эстрадных подмостках?
Ученый походил на купца из пьесы Островского: волосы под горшок, окладистая борода и костюм в том же духе — синий картуз, летняя поддевка нараспашку и хромовые сапоги со скрипом. Но острый взгляд его заставит любого встречного не заметить ни запаха ваксы, ни цветной рубахи с витым шелковым пояском. Рослый, плечистый, он протянул широкую ладонь и, как всегда, спокойно проявил благозвучие баритона:
— Милейший Николай Николаевич, вы получили копию письма?
— Нет еще! Но я, голубчик, в курсе: сюда приходила ваша бывшая студентка. Портрет ее, кажется, на рекламном щите?
Густая бровь гипнотизера дрогнула. Его взгляд пробежался по широте крепостной площади. Он, бесспорно, ждал Берегиню:
— Еще в университете ее увлек драмкружок. Круг ее интересов обширен: музыка, стрельба, шахматы и даже бильярд. Ни в чем не уступает нашему брату. Хватается за все!
«Зашла в тупик», — подытожил Калугин, но, как всегда, не ограничился однозначным выводом.
— Друг мой, скажу в защиту. Сейчас многие женщины утверждают в себе мужскую стать, волевой голос, независимый характер и свободу поведения. Таково веление дня! — Он выставил ладонь. — Заметьте, ее захватила тайна Тысячелетия. Не так ли?
— Дорогой земляк, — кисло улыбнулся профессор, — вы, как и мой покойный отец, прирожденный адвокат: выискиваете прежде всего смягчающие обстоятельства…
Владимир Васильевич явно что-то недоговорил, давая понять, что Берегиню-то он знает:
— Вы, историк, говорите от имени эпохи…
Скрывая смущение, Николай Николаевич газетным свитком обозначил загадочный монумент:
— Так в чем же разгадка, дорогой профессор?
— Тайна, безусловно, в духе нашей русской традиции. — Ученый вынул из футляра пенсне с дрожащими стеклышками: — Вспомните хотя бы колонну перед Зимним: на ней ангел с крыльями, а голова Александра Первого. Или фронтоны Исаакия: горельефы мифологические, а лица исторические. Тогда, как вы знаете, были модны подобные экстравагантности. Не исключено, что и здесь, на пьедестале, кто-то с обликом первого революционера на Руси…
— Позвольте, разве есть портрет Вадима? Нуте?
— Рюрик без портрета, однако представлен, — уверенно парировал профессор и прищипнул к переносице пенсне с высоким стальным зажимом. — В моей коллекции имеется прелюбопытнейший документ: секретное предписание новгородскому воеводскому правлению о немедленном изъятии и уничтожении по «высочайшему повелению» сочинения статского советника Княжнина «Вадим, или Освобождение Новгорода». Каково? Невольно замуруешь статую!
— Голубчик, это рабочая гипотеза или вы действительно обнаружили скрытую Микешиным статую Вадима?
— Отвечу вашим любимым афоризмом: спешите медленно. Иначе придумаешь историю с покушением на Александра Второго в Новгороде. Это же профанация науки!
Передольский явно злился на Берегиню. Калугин с трудом сдержал свое любопытство:
— Друг мой, мне рассказали легенду о золотой модели сего памятника. Вы знаете, кто ее автор?
— Нет, но об этом меня вчера спросила ваша подзащитная…
«Вот те на! Нацелилась на пуд золота», — насторожился историк, понимая, что профессору не нравится поведение Берегини. Калугин ждал откровения, но его не последовало.
Бородач покосился на окна редакции местной газеты. Видимо, вспомнил о разгромной статье «Передольщина». Автор Пучежский окрестил Передольского «буржуазным ученым» за идеализацию Великого Новгорода и его памятников. Особенно критик обрушился на персонажей «Тысячелетия России»: Петр I — сифилитик, солдафон, деспот; Екатерина II — проститутка и т. п. Профессору запретили водить экскурсии по городу, несмотря на то, что слушатели устраивали ему овации.
— Это Пучежский требует очистить Кремль от «вредности»?
— Не один! И мы не одни! И очень кстати для нашей борьбы письмо «Н. Ф.».
— Пучежский зарится на мою коллекцию?
— Друг мой, пока вы лектор университета, пока вы издаете книги, ваша коллекция будет при вас.
В светлых глазах профессора сверкнуло золото Софии. В соборе церковный хор разучивал божественный концерт «Всякую прискорбны еси, душе моя». Певчие готовились к молебну.
Калугин с детства любил музыку Бортнянского.
— В чем секрет чистоты, задушевности, голубчик?
— Мне ближе рисунок, а не звук. И потом, признаюсь, сейчас меня занимает тема нашей последней беседы…
Николай Николаевич избегал позы наставника: никого не поучал, а в то же время охотно отвечал на вопросы, помогая советом любому, кто тянулся к нему.
Минуло много лет, прежде чем Передольский принес Калугину свой учебник «Антропология». Прочитав труд профессора, он честно заявил, что автор, как и большинство естествоиспытателей, многое теряет оттого, что не владеет передовой философией.
Калугинская логика открытия, ее ключи проникновения с контрольными числами, сразу же заинтриговала ученого.
Профессор сдернул с массивной решетки обрывок бечевы от копченой рыбы. Веревочку занесло сюда недавней завертью. Ученый потянул ее за концы, словно испытывая на прочность:
— Легко узреть раздвоение единого: вот левый край, вот правый; вот начало, вот конец — пара противоположностей. Словом, как видите, милейший, я уверенно вращаю ключ проникновения номер два. Зато ключ номер три выскальзывает из рук. Что нужно?