Николай Великанов – Антология советского детектива-23. Компиляция. Книги 1-17 (страница 74)
— А если б Рогов задел ногой фанеру? — спросила Люба.
— Конечно, не тот эффект, голубушка. Однако Леонид отметил в дневнике «тр
По тому, как профессор важно закурил трубку, Калугин понял, что тот не обнаружил пропажу дневника Рогова. Аким Афанасьевич бесстрашно выдержал взгляд Воркуна и бодро кивнул дочке: «Не волнуйся-де за меня — криминалиста и короля логики!»
— Гражданин Оношко, — начал официально Иван Матвеевич, — вы обвиняетесь…
— Что?! — качнулся толстяк. — Я обвиняюсь?!
— Да, батенька, вы обвиняетесь в убийстве без убийства…
— Это еще что за галиматья?! — Он захохотал.
Калугин терпеливо выдержал смех профессора и строго повторил:
— Вы, не убивая, убили Рогова.
— Рогова?! — Толстяк отмахнулся дымящей трубкой. — У меня нет сил смеяться! Мы с ним давние и верные друзья!
— Совершенно верно, голубчик! — В слово «голубчик» Николай Николаевич вложил особый, леденящий душу оттенок. — Все началось с вашего влияния на друга, который был значительно моложе вас, профессор. Именно вы, ученый-криминалист, подогрели, ускорили в нем левацкий загиб — хватать церковников, изымать иконы…
— Позвольте, коллега! — выпятил он грудь. — Я и сейчас утверждаю: борьба с религией протекает строго по закону исключенного третьего: ЛИБО
— Другими словами, батенька, раз религия камень на дороге — быстрей вооружайся ломом?! Учтите, профессор, сломаешь церковь, но не веру в бога!
— Вера в бога и наука несовместимы!
— И все же, господин ученый, даже при социализме храмы будут открыты для верующих.
— Ха-ха-ха! — затрясся толстяк, дымя трубкой. — И это говорит председатель укома, атеист, краевед?!
— Так говорят все истинные марксисты, батенька! — поправил Калугин. — Вот вы, профессор, ссылались на закон мышления. Ваша старая логика признает лишь одну формулу: БЫТЬ или НЕ БЫТЬ РЕЛИГИИ. А новая логика дает новую формулу: религии БЫТЬ И В ТО ЖЕ ВРЕМЯ НЕ БЫТЬ! Быть религии в том смысле, что вера в бога будет очень долго сопровождать строителей нового общества, и в то же время религии не быть, поскольку она неизбежно отмирает и совсем отомрет…
— Позвольте, коллега, — вставил Оношко. — Кивок на грядущее не довод! Время покажет, кто прав. А сейчас бытуют разные аспекты, разные догадки о судьбе религии. И нет ничего криминального в том, что моя точка зрения не совпадает с вашей, коллега!
— Конечно, криминал не в разных точках зрения, а в том, что ваша мертвая теория хватает живых людей. Вы отлично знали, что Карп и Тамара — самые близкие, любимые для Рогова. И вы отняли их!..
— Я?! — привстал Оношко. — Где факты, доводы?!
— Извольте, батенька! — Николай Николаевич перевел взгляд на младшего Рогова: — Карп Силыч, под влиянием каких ФАКТОВ и СООБРАЖЕНИЙ ты прислал мне свой партбилет?
— Я уж говорил, — Карп решительно поднялся за столом. — НЭП сбил с толку!
— А почему, друг мой, Пронина, Воркуна, Селезнева не сбил? Какую роль сыграл здесь друг вашего дома? Нуте? Какова его точка зрения?
— Я сам скажу! — Толстяк выставил живот. — Коллеги, я убежден, нэп окрылит не только торговцев, кулаков, спекулянтов, но и бюрократов, саботажников и фракционеров. Развяжет руки карьеристам, взяточникам, стяжателям. Приумножит воров, бандитов, развратников! Создаст фронт голодных, безработных, беспризорников. Откроет двери концессиям, валюте, буржуазной культуре. Оживит мракобесов и монархистов! Следовательно, нэп — самоубийство революции!
— И этот тезис о
— Да, одно из двух: либо — либо!
— Но есть, повторяю, более гибкая формула!
— Чья формула?
— Ленинская! — ответил Калугин и пояснил: — Владимир Ильич нашел
— Позвольте?! — оторопел толстяк. — Что значит «подтолкнул»?!
— А вот что! — вскипел Карп, сверкая карими глазами. — Ты говорил, да недоговорил. Прошлым летом ты особенно ко мне присосался. — Он сделал жест в сторону Нины: — Дочь твоя свидетель! Ты мне и про нэп, и про голод, и про своего коллегу, который ради любимой бросил партбилет.
Нина презрительно взглянула на отца.
— Ты подкинул мне все секреты, как завоевать Ланскую, но не сказал главного… — Карп сделал паузу, — что ты сам хотел жениться на ней! И когда твоя дочь раскрыла мне глаза — я пришел к тебе в номер убить тебя! Но ты ловко растянулся на полу и спас себя. Но сейчас не выкрутишься. Ты знал, что брат болен, ибо сам же просил меня пощадить его сердце — не говорить ему о порванном партбилете. А сам что сделал, друг нашего дома?! Отвечай!
— Ты уже ответил, коллега, — улыбнулся Оношко. — Я просил тебя не говорить брату…
— Я-то не сказал, а вот ты, убийца, сказал ему, да еще в какую минуту!
— Позволь, коллега! — опять вскочил толстяк с трубкой в руке. — Прошу не оскорблять меня! Я не говорил твоему брату!..
— Нет, говорил, голубчик! — осадил Калугин, вынимая руки из карманов толстовки. — Мы знаем, с кем имеем дело, и за документами дело не станет, батенька.
— Не трудитесь, коллега, моя совесть чиста!
— Поначалу, профессор, мы тоже так полагали. — Калугин обратился к слепой: — Тамара Александровна, голубушка, припомните, пожалуйста, прошлым летом, накануне убийства Рогова, вам сделал предложение профессор Оношко?
— Да, вторично.
— И что вы ответили?
— То же самое, что и в первый раз: нет.
— А вот Аким Афанасьевич заявил больному Рогову, что вы едете с ним, профессором, в Питер
— Позвольте! — возмутился толстяк. — Где сказал, когда?!
— Да, ученый-криминалист, насчет «где» и «когда» вы уж продумали профессионально…
— Кончайте комедию! Где аргументы, где вещественные доказательства? — Он чуточку повысил голос: — Я спрашиваю вас: где?!
— Извольте, голубчик. — Калугин из-под газеты вытащил темную тетрадь с белой лошадью на обложке: — Узнаете, батенька?
Отец растерянно взглянул на дочь и тяжело сел на стул, не зная, куда спрятать позеленевшее лицо. Тем временем Калугин прочитал выдержку из роговского дневника:
— «Крепись, коллега, Карп вышел из партии, а Тамара Александровна едет со мной в Петроград навсегда…»
— Сволочь! — не вытерпел Пронин. — Два удара в больное сердце!
Все с презрением уставились на Оношко. Иван хмуро поднял палец на толстяка:
— Еще болтал о чистой совести!
— Но это не все, друзья мои. — Калугин глазами показал на лестницу, ведущую на чердак: — Вспомните, как ученый-криминалист потешался над провинциальными сыщиками. И осмотр места не так. И протокол не так! И преступления нет! Обычный разрыв сердца. А на деле, как показала жизнь, профессор запутывал следствие…
Оношко встрепенулся, но смолчал. Калугин продолжал, все еще держа в руке тетрадь:
— И за эту путаницу криминалист получил солидное вознаграждение — старинную коллекцию оружия…
— Я купил! — крикнул Оношко.
— Нет, профессор, ты не купил ее, а сам продался Вейцу! Ты информировал его о делах чекистов!..
— Ложь! Требую очную ставку!
— Очную? — вмешался Пронин. — А ты уверен, что хозяин коллекции, он же регент и Рысь, не перешел финскую границу?
— Первый раз слышу! Клянусь, коллега!
— Я тебе не коллега: я не прятал на квартире агента патриарха, как ты!
— Я?! — побелел толстяк. — Я никого не прятал!
— Прятал! — подала голос Нина. — Вспомни прибор на краю полки!
— И послушай показание твоего соседа по дому. — Воркун вытащил из ящика стола протокол допроса и, вынимая закладку, развернул материал.
— «Оношко пригласил меня к себе, — начал читать Иван. — В кабинете никого не было. Сосед предупредил: „Сейчас выключу свет, поговорим втроем“. В темноте я услышал третий голос: солидный, хорошо поставленный. Незнакомец предложил мне сделку…»