Николай Великанов – Антология советского детектива-23. Компиляция. Книги 1-17 (страница 734)

— Здорово вы его! Прям удивление берет! Наш Ясенька никого к себе из чужих не подпускает — сильно характерная коняга. Как не испугались? Ведь запросто мог убить.

— Нет, не мог, — улыбнулась женщина.

— Это как? Иль слово какое секретное знаете?

— Я много лет работала с лошадьми в цирке.

Вокруг женщины, бойца и коня начали собираться оправившиеся от испуга любопытные.

— Раньше была наездницей, позже стала заниматься дрессурой коней, а в танцах на коне и верховой езде меня заменила дочь. — Чувствуя, что ей не очень верят, женщина обернулась и позвала: — Люда, продемонстрируй. Ты жаловалась, что скучаешь по коням.

Толпа расступилась, пропустив девушку в косынке.

Ласково потрепав коня по холке, девушка подобрала юбку и, оттолкнувшись от земли, вскочила на круп жеребца.

— Оп! — скомандовала женщина, и дочь ловко соскочила на перрон.

По толпе пронесся вздох восторга:

— Точно, как в цирке!

— Ну и здорово же!

Лишь боец ничего не сказал: от изумления у него перехватило дыхание.

— Простите! — Сквозь толпу пробрался Магура. — В цирке, говорите, работали?

— Да, — кивнула женщина. — Вместе с дочерью. Служила у Чинезелли соло-жокеем. Дочь работала на манеже гротеск-наездницей.

— Документы в порядке?

— Конечно, — ответила бывшая наездница, еще не зная, куда клонит широкоплечий матрос в бушлате.

— Давайте знакомиться, — Магура посмотрел на девушку, встретился с ней взглядом, кашлянул и представился: — Комиссар по искусству. Предлагаю работу, а с ней положенный паек и денежное довольствие. Разговор не для улицы. Прошу в вагон.

Мать с дочерью переглянулись.

— Прошу, — повторил приглашение Магура и, дождавшись, когда две артистки цирка возьмут баул и чемодан, повел их к вагону, возле которого хозяйничал Калинкин, а чуть поодаль, нахохлившись, стоял певец Петряев.

В купе Магура вытер платком шею, собрался закурить, но раздумал.

— Предложение у меня такое: служить революции и трудовому пролетариату, который сейчас борется на всех фронтах с гидрой мирового капитализма и белогвардейцами. Люди вы в искусстве опытные, дело свое знаете, а вынуждены бездельничать, вместо того, чтобы радовать и поднимать бойцов и командиров доблестной Красной Армии на новые победы.

— Пардон. Имеются вопросы и сомнения, — перебил певец Петряев, исподлобья смотря на комиссара. — Как прикажете считать ваши слова: за просьбу или же за приказ? Прошу разъяснить.

— Как желаете, так и считайте, — ответил Магура. — Пора, товарищи артисты, помочь своим мастерством революционному народу. Одним словом — искусство в массы рабочих и крестьян.

— Меня интересуют вопросы зала и публики, — снова заметил певец. — Где, по-вашему, нам предстоит выступать, в каких театрах, на каких сценах? И кто обеспечит публику и сборы?

— О публике не беспокойтесь. Публика будет отличная. А о сборах придется забыть: концерты даем бесплатно. Что же касается сомнений… Имя и отчество ваши узнать можно?

Петряев передернул плечами:

— Константин Ефремович.

— Так вот, гражданин Константин Ефремович. У меня насчет вас больше есть возражений и сомнений. Беру на работу, а не знаю, что вы умеете. Как говорится, кота в мешке покупаю. Думаю, что доверие оправдаете. Кстати, на каком инструменте можете играть?

— У меня всегда была аккомпаниатор на сольных концертах. А в опере пел, как положено, под оркестр.

— На гитаре умеете?

— Да, но…

— Вот и ладно, — Магура положил ладонь на крышку столика, словно поставил точку или пришлепнул печатью. — Гитару обещаю раздобыть. А с роялем или пианино придется повременить. Громоздкие инструменты в вагон не влезут. А сейчас… — Магура взглянул на цирковых артисток, — прошу получить крупу, воблу и хлеб. Пайки выдаст товарищ Калинкин, он у нас за интенданта.

— Позвольте! — вновь собрался вступить в пререкания певец, но Людмила его перебила:

— Можно распаковывать реквизит?

— Чего? — не понял комиссар.

— Костюмы. Они измялись. Надо все выгладить.

— Значит, согласны?

— Честно признаюсь, у нас нет выхода, — сказала бывшая наездница. — Цирк, где мы работали, закрылся, хозяин, некто Перепеловский, сбежал с выручкой, забыв с нами расплатиться. Пришлось продать коней: ни нам, ни тем более им нечего было есть… Я только не понимаю, что мы у вас будем делать без коней?

— Будут кони, — пообещал Магура, — а пока устраивайтесь как дома. Утром подадут паровоз.

4

Приказ № 1 по комиссариату искусств

1. Принять на работу в агитотдел и взять на полное довольствие с сего числа тов. артистов: Петряева (он же Веньяминов-Жемчужный) К. Е., Добжанскую А. И., Добжанскую Л. С.

2. Назначить тов. Калинкина И. И. интендантом комиссариата со всеми вытекающими из этого полномочиями и обязанностями.

3. Считать вышеупомянутых товарищей членами фронтовой бригады агитотдела.

Ушел на запад эшелон красноармейцев, и вокзал замер, утих, запрудившие его люди улеглись в здании на лавках и на полу, надеясь, что утром им удастся наконец-то уехать.

В стоящем на запасных путях одиноком вагоне никто не спал. Калинкин помешивал кистью в банке с алой краской, Магура, устроившись на лесенке, слушал тишину. Певец Петряев был занят стиркой носков и при этом мурлыкал под нос какую-то мелодию, Людмила и Анна Ивановна Добжанские развешивали в купе свой небогатый гардероб.

— Обратила внимание, какой был жеребец? — спросила Людмила мать. — Хоть сейчас выводи на манеж.

— Может быть, со временем у нас снова будет своя конюшня… Когда закончится война, люди обязательно вспомнят о театре и цирке.

— Уже сейчас вспомнили. Комиссар вспомнил.

— Он выглядит вполне интеллигентным. Ты заметила?

— Ложись, пожалуйста. Мы еще не знаем, что нас ждет утром, спустя сутки.

Тишина вокруг вагона нагоняла спокойствие, безмятежность, а вместе с ними сон.

— Завтра допишу, — решил Калинкин, подойдя к Магуре. — Еще можно гидру контрреволюции, Краснова или Деникина, нарисовать. Как они от наших штыков улепетывают.

— Всего трех артистов нашли, не мало ли? — пожаловался комиссар, думая о своем. — Для полного концерта, боюсь, не хватит. К тому же коней нет, и гитары тоже…

— Это ты правильно с концертом придумал. При теперешнем положении искусство, — Калинкин сжал кулак, — во как республике нужно. А то что артистов маловато — не беда. Приедем на фронт, бросим клич — и среди бойцов артисты найдутся.

Темная беззвездная ночь обступала станцию, заглядывала в окна агитвагона.

Утром прибыл закопченный, яростно пыхтящий паром и стреляющий из трубы искрами паровоз. Подцепив вагон, он без свиста покатил к светлеющему горизонту. И побежали за окнами телеграфные столбы, застучали под полом вагона специального назначения (так вагон числился в железнодорожном ведомстве) колеса.

Первым проснулся Калинкин. Протерев глаза, он с удивлением осмотрелся, не сразу вспомнив, где находится, затем оделся и прошел по тендеру в будку паровоза, где шуровал в топке кочегар, а у рычагов и манометров стоял машинист.

— С топливом худо, — пожаловался кочегар. — На сотню только верст уголька хватит.

— Чего-нибудь придумаем, — успокоил его Калинкин и выглянул из будки, подставив лицо упругому ветру.

— Сам тоже из артистов? — покосившись на интенданта, хмуро спросил машинист.

— Я-то? Разве похож? — улыбнулся Калинкин. — Мы этому делу не обучены. Мы больше к борьбе расположены.

— К какой еще борьбе?

— К борьбе за полное освобождение пролетариата от гнета капитала. У каждого человека талант есть. У тебя, скажем, талант паровозы водить, у меня талант к армейской службе. Я на фронтах, почитай, с четырнадцатого. Как взял тогда впервые винтовку в руки, так она все время со мной. Словно прилипла.