Николай Великанов – Антология советского детектива-23. Компиляция. Книги 1-17 (страница 467)
Пока обедали и переписывали небогатое имущество банды, Казарин с двадцатью бойцами, взяв проводником Кокчу, отправился к местам последних, трагических событий.
День был голубой, чистый. Млел в мареве нетронутый из веку лес. Пахло хвоей и сухими травами.
И Антону вдруг показалось до невероятности диким и жестоким то, что он увидел в распадке. Зачем это? У бандитской избушки, в кустах, на прогалинках — всюду в самых неестественных, пугающих позах лежали трупы, много окоченевших трупов. И вспомнилась Антону слышанная им где-то мудрость:
«Поднявший меч от меча да погибнет».
Эти пошли против народа. Их не жалел Антон, хотя его по-прежнему жгла непоправимость происшедшего.
На обратном пути, подъезжая к лагерю, Антон услышал плескавшуюся над тайгой песню:
Антон резко потянул на себя повод и, зачарованный, замер. Песню вел высокий пронзительный голос. Он то жаворонком уходил в поднебесье и долго там трепетал, то журчал ручьем в каменистом лесном ущелье.
От песни Антону хотелось плакать. Как в детстве, уронить голову в ладони и рыдать, содрогаясь всем телом. Это была любимая песня Антона, которую нередко заводил он, оставаясь наедине с собою.
— Кто пел? — соскакивая с коня, спросил Казарин.
Дятлов показал на Сыхду.
— Ты? — удивился Антон.
— От тебя я услышал песню, — засмеялся довольный Сыхда. — А когда услышал — не скажу.
23
Так была закончена важная операция, одна из последних в борьбе с бандитами в Хакасии. Чекистский отряд возвратился в Абакан. Перед отъездом из Кискача Михаил Дятлов подозвал Сыхду. Он крепко пожал Сыхде руку и достал из матерчатой папки листки с фиолетовыми печатями:
— Обком партии и облисполком выдают тебе и Аднаку удостоверения, чтобы люди всюду знали, кто вы такие и что сделали для Советской власти.
Сыхда возбужденно захлопал себя по груди, словно пробуя ее на крепость. Он не сводил с Дятлова сияющего взгляда. И все-таки отстранил от себя желанные листки с печатями:
— Куда торопишься? Потом заполнишь, когда вернусь совсем.
Он должен был вместе с Аднаком снова уйти в тайгу, чтобы решить судьбу нескольких небольших бандитских групп, в отчаянии все еще рыскавших по тайге и Белогорью. Большого вреда эти группы пока что не причиняли, но со временем они могли объединиться и действовать сообща, тогда попробуй справиться с ними.
— Через двадцать дней приезжайте в Кискач. Я вернусь.
— Мы вернемся, сюдак...
Прошла всего неделя, и в областное управление ГПУ из подтаежных улусов стали присылать вестовых с сообщениями, что бандиты выходят к людям и разоружаются.
— Ну и Сыхда! — в радостном волнении говорил Капотов. — Вот это чекист!
В Кискач Сыхда попал на два дня раньше положенного срока. Спешил к Тайке, к ребятишкам, томимый жаждой новой для себя жизни. Он долго и радостно нацеловывал их, много шутил и смеялся. И было ему счастливо от сознания, что теперь он навсегда среди своих, что, не таясь, может выйти во двор и пройти по улусу. Разве не об этом всегда мечтал он? Правда, пока что люди в Кискаче не знают, что Сыхда чекист, но Дятлов привезет ему тот заветный листок из Абакана. И удивятся все, когда он покажет его и даст прочитать. Сыхду называли бандитом, а он такой, как все — свой, советский. И было ему еще светлее и сладостнее от того, что у него теперь такие друзья, как Дятлов, Чеменев и Казарин, что у него вообще много друзей — все чекисты.
К ночи небо заволокла черная туча. Пошел дождь, ровный шум которого иногда взрывался громовыми ударами. Впервые за много лет, развалившись на кровати, беззаботно уснул Сыхда. И слышала Тайка, как он тихонько чему-то посмеивался во сне.
И все-таки спал Сыхда чутко. Его разбудил слабый, вкрадчивый стук в окно. Незнакомый голос, ворвавшийся в шум дождя, окликнул по-хакасски.
— Выйди, Чыс айна. Тебя ждет Дятлов.
— Сейчас.
Сыхда обрадовался, вскочил с постели, на скрипучем столе нащупал спичечный коробок, чиркнул спичкой, чтобы засветить лампу. И, ослепив его, в окне полыхнула молния.
Вскрикнула, кинулась к распростертому на полу Сыхде, в голос запричитала Тайка. Проснулись и заплакали испуганные выстрелом дети.
Прижимая к груди карабин, тяжело дыша и поминутно оглядываясь, по мокрой траве, по лужам бежал к тайге связной атамана Турки. И пусть усиливавшаяся гроза с грохотом рвала небо в клочья — не она пугала убийцу Сыхды. Он боялся неотвратимой мести Аднака, бившего без промаха, под лопатку.
Кочетков Виктор. Толкач Михаил
Мы из ЧК
ПРОЩАЙТЕ, ГОЛУБИ!
Взахлеб свистели паровозы. Визгливо — длиннотрубые «овечки», бросая ввысь белый пар. Громоздкие «декаподы» резали басами мартовскую синь. Звонко, с веселинкой перекликались поджарые пассажирские «катюши» и товарные «щуки»…
Городок небольшой — тридцать тысяч населения. И эти негаданные гудки вызвали в нем переполох.
Со второго этажа красного железнодорожного дома, где наша семья занимала квартиру, было хорошо видно окрест. На перроне всполошились пассажиры. По путям спешили рабочие. На грязных улочках толпились бабы в теплых платках.
С крыш деревянных домов, открывших из-под снега свои грязные доски, сорвались стаи голубей, взметнулись над башнями древнего кремля, заметались, завертелись в чистом солнечном небе.
Во все глаза смотрел я на птиц: голуби — моя страсть с детства. Я следил за своей парой турманов и беспокоился: не прибились бы к чужой стае!
На скрипучей лестнице загрохотали быстрые шаги, и в комнату влетел Пашка Бочаров.
— Айда!
Шапка набекрень, голая грудь видна из-под расстегнутого гимназического мундирчика. Глаза сияют, как фонари в темноте.
Я оторвался от окна:
— Почему гудки?
— Бунтуют! Ну, скорее, Гром!
Пашка — сын железнодорожного кондуктора. Жил он в самой бедной части Рязани, на Платошкином дворе, у Троицкой слободы. Мы учились вместе в гимназии. И заманивали тайком чужих турманов. Если находился хозяин голубей — плечо в плечо защищались…
— Не возись! — торопил Пашка, прислушиваясь к тревожным гудкам.
С шумом сбежали по лестнице и, шлепая по талому снегу, побежали через шпалы и рельсы. Люди валили в депо. И мы с ними.
На высоком карусельном станке слесарь Нифонтов. Голос ясный, громкий. Слова, что булыжины:
— Царя — по шапке! Свобода, товарищи! Проклятым порядкам — конец! Образуем Советы.
— Ура-а!
Многозвучно грохнула радость по цехам. Посветлели лица рабочих.
А через день мы с другом в ревкоме.
— Чего вам? — спросил Нифонтов.
— В Красную гвардию пиши! — выпалил Павел.
Председатель ревкома усмехнулся:
— Сколько тебе лет?
— Семнадцать!
— А мне семнадцатый, — неуверенно вставил я.
— Вам учиться надобно! — отрезал Нифонтов и поднялся, считая разговор оконченным.
— Учиться? — Пашка ахнул по столу гимназической шапкой.
— К черту! Давай связным.
— Ну-ну, полегче! — Нифонтов поднял шапку и нахлобучил ее на Бочарова. — Связным — подойдет.
— А мне можно?
— Принято, Гром! — Председатель ревкома хлопнул меня по плечу и засмеялся: — Вместо трубы. Голосом будешь скликать людей.