Николай Великанов – Антология советского детектива-23. Компиляция. Книги 1-17 (страница 126)
— Утиная похлебка! Даешь похлебку! — Он явно проголодался.
Тем временем запад распалился костром. На сопке яркими факелами вспыхнули стекла храма. За ракитой глухомань ярмарочно бубнит. Вечерний воздух, напоенный цветами и озерной свежестью, опьянил меня. Ожидая шефа, я задумался…
Отправляясь на озеро, учитель дал мне задачку: «Чтобы утке долететь до юга, надо накопить жира с индюшку. Такое, разумеется, невозможно! За счет чего же долетают утки?»
Я расправил утиные крылья и смело предположил, что задачку решу с помощью калугинского квадрата превращений с двумя плюсами и двумя минусами. Крыло птицы образует под собой завихрение — два его потока «пустые», минусовые, а два плюсовые, с коэффициентом полезного действия. Они-то и держат утку в полете. Но что скажет учитель?
А тот, стоя на холме, призывно махал шапкой. Мы помчались к нему в сопровождении собачьего эскорта. Беззубый старичок, с белыми бровями, шаркая подшитыми валенками, показал нам храм, убранство, древние фрески, оживленные последними всполохами неба. Ни архитектура, ни настенная живопись не тронули ребят. Им приглянулась поздняя пристройка — малая колокольня. За ней открывался чудесный вид на бунтарское озеро Садко Богатого.
Возле костра за ужином Калугин рассказал о редких находках в соседнем городище, где встарь находилась резиденция князей. Там Волхов буквально вымывает из берега бусинки, кольца, иконки, но чаще вислые печати.
Вдруг Сережа вскочил, глянул на луну и кинулся в сторону колокольни. Вернулся он скоро и с подарком. Отбивая ручонкой ритм, поэт распевно продекламировал:
— Прекрасно, друг мой! — отозвался историк, но и Филю не обидел: — А ты, голубчик, отлично смастерил шалашку.
Меня кольнула ревность: то водил доктора философии, теперь около ребят, а со мной почти не занимается.
Сбор хвороста, беготня, осмотр старины и медовый воздух сделали свое — Филя и Сережа заснули как убитые. Калугин, обойдя шалашку, убедился, что затычка из сена не пропустит ни одного комара, и подсел к яркому костру, где я кормил собак.
— Поэт мечтает стать еще и дрессировщиком, — сказал краевед и прислушался к утиному урочищу. — У нас отличный питомник розыскных собак. Дрессировщик Хорев, уверен, не откажется от способного ученика.
— А с Филей как?
— Принят в кооперативную фотографию, — он оглянулся на шалаш, — а жить будет в Доме юношества. Я уже договорился с Беркетовым. Он открывает новую мастерскую — переплетную…
Историк швырнул дымящуюся головешку в середину костра:
— Дружок, можно стать стратегом без самосовершенствования?
— Нет. Суворов сначала научился командовать собой, а потом уж солдатами России.
— Верно! Ленин еще гимназистом составил план действий…
— Личный?
— Разумеется, личный, но ради общего дела. Вот ты мечтаешь пером служить народу, но план самообразования должен быть сугубо личным. Не так ли?
Я вспомнил своих преподавателей педтехникума:
— Один внушает мне: «Твое призвание — точные науки», другой: «Отдайся спорту», третий: «Плюнь на все — развивай волю!», четвертый: «Тебя спасет техника», пятый: «Будь педагогом!».
— Словом, — подхватил учитель, зарумянившийся от пламени костра, — все повторяют ошибки авторов, которые свои «системы», «методы» навязывают другим, свою «науку жизни» выдают за универсальную. А не учитывают того, что одному полезно общаться с людьми, другому с машинами, а третьему с книгами или животными. Истинный учитель, руководя двадцатью учениками, перевоплощается в двадцать разных личностей. Исходит не из того, что надо, а из того, что может, на что способен ученик. Друг мой, путь к общей стратегии идет через личную…
— Ой! — воскликнул я, словно обжегся. — Впервые слышу «Личная стратегия».
— Придет время, батенька, в школах будут преподавать как ведущий предмет —
— А математика, физика, русский?
— Это лишь
— Цель с первого класса?
— Верно! Пусть малыш мечтает стать летчиком или врачом, а ты к нему деловито: «Авиатору и доктору тоже нужны числа, анатомия, родной язык». Педагог обязан прежде всего научить ребят выбирать цель, находить средства и умело достигать ее. Учти, личная цель — наисильнейшая мобилизация всех интересов и знаний.
— А если шалопай будет метаться?
— Мечутся не только шалопаи: на то и закон возраста. Твоя задача утвердить, обыграть очередную цель ученика по всем правилам логики действия.
— А если упрямец отвергнет цель?
— Окончит школу, как все в наше время, без личной стратегии. Такой не знает, кем быть, куда идти, что делать. Вся надежда на папу с мамой. Отсюда, заметь, разброд, растерянность, подражание удачникам и, что хуже, случайная профессия со всеми печальными последствиями. — Охотник прислушался к ночным звукам и продолжал, лаская Муньку: — Вспомни Ломоносова — академия в одном лице. В чем секрет величия? Прежде всего в личной стратегии. И в будущем даже у рабочего будет свой ЛИЧНЫЙ производственный план с учетом, разумеется, общей хозяйственной лоции. А где у нас преподается логика действия? Нуте?
— Неужели столь велика ее роль?
— Голубчик, ныне мало познать да изменить мир, надо еще уметь управлять им. И вообще люди без стратегии загнивают: ведь борьба за высокую цель исключает пьянство, распутство, зазнайство, хамство и воровство.
— У нас столько говорится…
— Вот-вот — говорится! — Он так возбудился, что даже собаки вскинули уши. — Идея коммунизма, не подкрепленная действием, — утопия! Необходима коренная реформа обучения и воспитания!
— Кто докажет ее необходимость?
— Сама жизнь! — выставил ладонь. — Школы превратятся в школы логики действия, где восторжествует диалектический метод познания и работы. Учти, мальчик мой, секрет прогресса не в количестве знаний (необъятное не объять!), а в умении достигать цель. Наука достигать — наука побеждать!
— А что главное в личной стратегии?
— Железная дисциплина и умение подчинить личную стратегию всеобщей. Коммунизм — массовый расцвет личностей, а расцвет личности без личной стратегии невозможен. Не так ли?
Я давно заметил, что мой учитель не просто критикует (такое всем доступно), а тут же ищет выход. Я допытывался:
— Николай Николаевич, а какое место займет в будущей системе образования ваша «Логика открытия»?
Отблеск пламени разом потух на лице учителя. Он склонил голову и тихо проговорил:
— Друг мой, «Логика открытия» — лишь заявка: впереди огромная работа с проверками, экспериментами; во-вторых, моя логика не единственная: многие ученые, не чета мне, разрабатывают методологию наук, а также эвристику — логику открытия. Кто знает, чей поиск лучше? Но я верю: завещание Ленина будет выполнено…
— Когда математика войдет в философию?
— Наоборот! — оживился он. — Когда философия войдет в математику, физику и прочие науки; когда диалектика действительно станет алгеброй прогресса…
— Вот бы дожить!
— Мы доживем, если будем не ждать, а действовать: искать, пробовать, ошибаться…
— Ошибаться?
— Да, друг мой! Философия — самая сложная наука. И Ленин предупредил: первые шаги будут связаны с ошибками.
— А за ошибки не могут… за ушко да на солнышко?
— Могут! У нас не все подходят к теории творчески: для некоторых диалектика — икона. Можно только молиться на нее. «Ортодоксы» сами не разрабатывают метод и другим не дают…
— Собаки на сене! — Я вспомнил свое решение загадки с полетом утки: — Выходит, под каждым крылом действует квадрат превращений: положительная струя воздуха поддерживает птицу.
— Умница! Быстро нашел. — Он взглянул на плоские карманные часы. — Ого! Засиделись. Пора, мальчик мой. Завтра попробуем увлечь ребят новой тайной: боюсь, что «подземный ход» недолго послужит нам. Беспризорники — народ дотошный…
Утром беседа с ребятами не состоялась: Воркун прислал за Калугиным катер. Учитель доверил мне команду и как бы извинился:
— Что поделаешь, голубчик, не иначе как ЧП…
Грустно стало без нашего капитана. А тут еще юрьевские колокола бумкают заунывно и жалобно…
Как только Калугин по мостку сошел на берег, молодой чекист, всю дорогу хранивший молчание, доверительно шепнул ему:
— Начальник ждет вас в Софийке…
«Девятка» внешне ничем не отличалась от других номеров гостиницы: на двери многослойная краска с подтеками и ручка скобкой. Комната имела капитальные стены и вход с двумя шторами. Единственное окно следило за дорогой и Летним садом. На подоконнике стоял телефонный аппарат, который держал связь только с Десятинным монастырем.
В этом номере останавливались чекисты, приезжающие из уездов и центра. Две железные кровати, подменяя скамьи, обслуживали продолговатый столик. Сейчас на нем дрогнули граненые стопки, бутылка с водкой, селедка в горчичном соусе и хлеб на фанерке. Небритый, широкогрудый, в расстегнутой гимнастерке, Иван грузно поднялся и потряс приятеля за плечи.