Николай Васильев – Удачи поручика Ржевского (страница 29)

В посольство он все-таки зашел, его истории там подивились и послали уведомление в Россию, причем по трем адресам: в МИД, в Военное министерство и Тверскому губернатору, в чьем ведении находился Ржевский уезд и сельцо Борки. Однако ответа бывший ротмистр не дождался: на юге Франции как раз высадился Наполеон с сотней своих приверженцев и началась кутерьма, переросшая в панику. В конце же марта посольство России утратило свои полномочия и было в полном составе отозвано — ибо Александр не захотел признавать легитимной власть Бонапарта. Ржевский временно смирился со своей участью и продолжил выступать в цирке. Однако у Франсуазы оказались в соседях ура-патриоты, донесшие в имперскую службу безопасности о возмутительном сожительстве француженки с русским офицером. Когда Дмитрий возвращался под вечер с циркового представления, его арестовали у самого дома и повели, связав руки, в управление той самой безопасности, располагавшееся в боковой части дворца Тюильри. Его вели через внутреннюю площадь дворца, как вдруг из кареты, въехавшую на эту площадь, раздался громкий женский возглас:

— Митья! Вслед за этим дверца кареты, уже тормозящей, распахнулась и на площадь выпрыгнула шикарно одетая дама, которая тотчас подбежала к арестанту и бросилась ему на шею!

— Амалия? — удивился Ржевский. — Как вы здесь оказались? Тут ведший его унтер вздумал показать власть и грозно заговорил:

— Мадам! С арестованным нельзя разговаривать и тем более обниматься!

— Молчать! — раздался голос от кареты, принадлежащий генерал-адъютанту (если Дмитрий правильно распознал его звание).

Этот чин подошел к спорящим и спросил у Амалии:

— Кем вам приходится этот человек?

— Это мой большой друг, которому я очень многим обязана, — твердо сказала бывшая саксонская прима.

— За что вы его арестовали? — спросил генерал у служаки.

— По доносу, из которого следует, что он — русский агент, выдающий себя за бывшего офицера.

— Придется ему, видимо, посидеть под стражей до выяснения всех обстоятельств, — сообщил чин даме.

— Ни за что! Я требую, чтобы с его делом познакомился сам император! Требую! Вы понимаете, что это для вас может значить?

— Хорошо. Проводите арестованного к приемной Его императорского величества, я доложу о нем секретарю.

— Я пойду с вами, — непреклонно сказала Амалия.

— Как вам будет угодно, мадам. Оказалось, что император находится в большой гостиной и проводит прием своей знати и дам. Собственно, в эту компанию ехала и Амалия, когда встретила давнего аманта. Это ее ничуть не смутило, в итоге Ржевский оказался в торжественном зале и сразу попался на глаза Наполеону.

— Кого это вы ко мне привели, Амали? — спросил он с притворной строгостью.

— Незаслуженно арестованного гусара, моего хорошего знакомого, — был ее ответ.

— Гусар? Какого полка?

— О… ского гусарского полка ротмистр Ржевский, — отрапортовал Дмитрий.

— Так ты русский гусар? Ха-ха! И что же русский гусар делает в моей империи?

— Я был тяжело ранен и не успел эвакуироваться с русскими войсками. Живу из милости у доброй парижанки.

— Это мне понятно. Сейчас многие француженки остались без мужей и потому рады пригреть даже иностранца. Не стыдно жить на чужом иждивении?

— Я выступаю в цирке, показываю публике фехтование саблями и акробатику на лошадях.

— Я не ослышался: ты владеешь двумя саблями?

— Да.

— Можешь нам показать свое умение?

— Фехтовать связанным я не умею.

— Развяжите ротмистра и дайте ему две сабли.

— Ваше императорское величество, — вмешался унтер. — Этот человек подозревается в шпионаже на Россию.

— Вот как? — улыбнулся Бонапарт. — Что же секретного можно узнать, работая в цирке и живя на окраине Парижа? Или вокруг ротмистра вьются подозрительные личности?

— К нам пришел донос от жительницы того же дома, в котором живет этот русский. Она написала, что он, видимо, остался в Париже, чтобы шпионить. Больше ничего в доносе не было. Типичный оговор, — засмеялся император. — Возможно из зависти.

Можете быть свободным, унтер-офицер, вы нам больше не понадобитесь.

А вы, ротмистр, пока разминайте кисти. Кстати, может кто из присутствующих здесь моих офицеров тоже владеет двумя саблями?

Огюстен, ты ведь у нас лучший фехтовальщик среди гусар…

— Нет, моя левая рука не так ловка, как правая, — мрачновато сказал гусар в голубом доломане. — А с этим ротмистром я дуэлировал год назад и подтверждаю: двумя саблями он владеет безупречно.

— Ранил меня из пистолета один из приятелей этого гусара, — внезапно вмешался Ржевский. — Как раз в тот момент, когда мы вложили сабли в ножны.

— Подлый выстрел? — возмутился Наполеон. — Кто этот человек без чести и совести, Огюстен?

— Он умер почти сразу, так как был перед тем сражен саблями русского.

— С мертвого спроса нет, — заключил император и спросил Дмитрия: — Что же мне с вами делать? А вот что: я предлагаю вам, ротмистр Ржевский, поступить ко мне на службу — тоже в гусарский полк и тоже командиром эскадрона. Причем полк этот входит в состав моей Молодой гвардии. Или вы претендуете на Старую?

— Благодарю за предложение, Ваше величество, — сказал Дмитрий с легким поклоном. — Сражаться под командованием самого одаренного полководца современности — великая честь. Но я давал присягу служить России и предать своего императора не могу.

— Жаль! — с сердцем сказал Бонапарт. — Придется снова решать вашу судьбу. Как мне поступить, дамы и господа? Ты, Амалия, молчи.

— Отпустите его! — сказал еще один знакомый Дмитрию женский голос.

— Я его ненавидела три года назад как захватчика моей Польши, но он из тех редких мужчин, кто умеет понять, чего хочет женщина. Нельзя повергать в прах таких умельцев. Они расцвечивают нашу жизнь красками, поднимают нас над землей, вселяют веру в наше совершенство!

— Да, да, да! — воскликнула Амалия. — У меня нет причин любить Каролину, но сейчас я с ней целиком согласна! Пощадите Митью, мой император, отпустите его в свое отечество!

— Другими словами, я должен унять свою ревность и отпустить того, кто побывал в ваших объятьях до меня? А возможно будет и после?

— Не будьте ребенком, Ваше величество, — мягко сказала Амалия. — Мы верим в вашу исключительную справедливость и честь, иначе нас здесь с вами бы не было. Вы олицетворение рыцарственности: так покажите нам еще один ее пример.

— Я ведь велел вам молчать, Амалия, — напомнил упрямо император.

— Пусть едет к себе в Татарию, — вдруг сказал Огюстен. — Мы поступили с ним год назад не по-рыцарски. Вы можете компенсировать наш проступок. А мы потом заслужим ваше прощение, мой император.

— Других мнений нет? — спросил Наполеон. — Вижу, что нет. Так и быть: я даю вам, ротмистр, 24 часа на выезд из Парижа и еще неделю на выезд за пределы Франции. Проездные документы и деньги на дорожные расходы будут вам выданы. Засим я с вами прощаюсь. Не возвращайтесь во Францию.

— Мои слова, сказанные вам два года назад, в силе, Митья, — шепнула скороговоркой Амалия и неискренне заулыбалась властителю Франции и многих-многих женщин Европы. А в коридоре его догнала Каролина и спросила, улыбаясь:

— Я сегодня себя реабилитировала в твоих глазах, Дмитрий?

— Я поражен Каролина: и встречей нашей и вашей речью. Благодарю за все.

— Ты сможешь уделить мне сегодня пару часов?

— Нет, милая пани. Но если вы окажетесь, наконец, в Гродно, а лучше в Москве и пришлете мне весточку — я прилечу и постараюсь вдохновить вас не раз и не два…

— Очень, очень жаль. Но спасибо судьбе и за эту встречу. Я обязательно напишу вам, Дмитрий. Но куда?

— На Московский почтамт до востребования. Ибо в других адресах письмо может попасть не в те руки.

— Давай же все-таки поцелуемся!

— Вон за той портьерой?

— Да, да! И не спеши отрывать от меня своих губ и рук…

— А если…

— Обязательно, Митя! Франсуаза обрушилась на Ржевского с гневными обвинениями (как же, три часа где-то шлялся!), но услышав о высылке мужчины, которого привыкла считать своим, завыла в голос. Понадобилось все искусство хитроумного гусара, чтобы снизить накал ее страстей. Под утро она все же уснула и дала поспать Дмитрию, но долго лежать было нельзя: предстояло идти обратно в Тюильри, выбивать из имперских служак подорожную и подъемные. Потом опять были объятья с Франсуазой: сначала любовные, а потом прощальные. Наконец, дилижанс на Страсбург заскрипел и двинулся в путь, оставляя за оконцем безутешную добрую парижанку.

Эпилог

После Смоленска Дмитрий Ржевский стал потихоньку волноваться: как-то примут его матушка и полузабытая Людмила — жена неведомого Баскакова. Наконец он достиг Ржева, покинул дорожную карету и пересел на телегу к мужику, жившему недалеко от Борок. Последние две версты отставной гусар (был он все же в своем красном доломане и синих штанах) прошел пешком — и вот она, подъездная дорога к его усадьбе. На крыльце он увидел двух женщин в капотах и шустрого карапуза, который все норовил убежать от нянек, а они его ловили.

Вдруг одна из них (постарше) выпрямилась, взглянула из-под руки на приближающегося незваного гостя и поспешила навстречу, путаясь в подоле платья.

— Митенька! — воскликнула она слабым голосом, и Дмитрий подхватил к себе на грудь постаревшую матушку (а ведь ей и 50 лет нет!) и стал целовать увядшие щеки, говоря: — Маменька, маменька! Я вернулся! После первых объятий и восклицаний, Дмитрий спросил: