Николай Васильев – Импотент (страница 17)

— А разве студентки этого анекдота не знали? — спросила Ирина.

— Что ты! Тогда не было в обычае рассказывать что-то неприличное приличным девушкам. Хотя между парнями мы не стеснялись. И мат уже распространился, особенно в общагах. Мы в своей группе даже как-то провели дискуссию, имеет ли он право на существование…

— И к чему же вы пришли? — хохотнул Гнедич.

— Признали, что в некоторых ситуациях матерные слова более кстати, чем другие. А емкость и выразительность их для русского уха вообще вне всякой конкуренции. В качестве иллюстрации можно привести еще анекдот, но он уж совсем грубый…

— Начал, так рассказывай.

— Приехал в гости к Брежневу Никсон. Уже в конце визита, на прощальном ужине, они хорошо поддали и заспорили на тему: чей язык больше насыщен неприличными выражениями? Спросили помощников, те оперативно посчитали и выдали: у американцев. Брежнев опешил, но находчиво возразил: — Зато наши матерные выражения универсальны и, зная их, другими словами можно почти не пользоваться. Никсон недоверчиво покрутил головой, на этом их спор затух.

Наутро Брежнев провожал Никсона в Киев. Вот стоят они на перроне, жмут руки и вдруг с соседнего пути, где что-то грузили, донеслось: — На фига вы фигову фигню нафигачили, расфигачивайте на фиг!

Брежнев расхохотался и через переводчика пояснил Никсону, что эта длинная связная фраза состоит из вариаций единственного матерного слова. Что тому оставалось? Лишь признать себя побежденным.

— С фигой анекдот что-то не звучит, заменил бы лучше на фуевину.

— Ну, это уж совсем прозрачно, с нами ведь дама.

— Даме это по барабану.

— Ничего подобного, — возмутилась Ирина. — Сергей Андреевич прав, не стоит совсем выходить за рамки приличий. И еще: ты мог бы иногда тоже дарить мне цветы.

— И плевать на семейный бюджет? Впрочем, это вообще не мой стиль.

— Увы, Ирочка, это так, — решил вмешаться Карцев. — Подтверждаю как давний приятель твоего повелителя. Тут уж одно из двух: либо разные фигли-мигли с подношением цветочков и целованием ручек, а в придачу несостоятельность в общем плане и в некоторых особо взыскуемых женщинами частностях; либо жизнь без особых затей, но в надежных мужских руках.

— Ох, Сергей Андреевич, это Вы на ходу придумали. Наверняка, возможны варианты. Да вот хоть и Ваш пример: разве Вы несостоятельны при своей галантности? Только не говорите мне, что у Вас что-то не получается с женщинами: Володя перечислял мне Ваши победы.

— Увы, Ирина Николаевна, мои так называемые победы на деле подобны победам Пирра над римлянами: каждая из них имеет привкус итогового поражения. Для короткой связи я, вроде бы, гожусь, но при длительном общении все женщины во мне разочаровывались. Так что Вы сделали правильный выбор, на долгую перспективу. И не гневите упреками бога, а главное Гнедича, который их, по большому счету, не заслужил.

— Ну, кончай базар, господин адвокат, со своей женщиной я сам разберусь. А то ведь ты и гонорар за свои красивые речи можешь потребовать, а хрен тебе! Разве только рюмку водки дам за крепость моих брачных уз…

— Заметано. Ваш союз мне правда так нравится, что я обязательно впал бы в жуткую депрессию, если б он вдруг распался. Конечно, дружить с Владимиром мы не перестанем, но нам, несомненно, станет более одиноко. Вы уж не бросайте нас, Ирина Николаевна!

— Заметано, Сергей Андреевич. Но к Вам у меня встречная просьба: не делать впредь таких больших перерывов в посещениях нашего дома. Чтоб мы не успевали без Вас заскучать. Ваше здоровье!

— Все, эта рюмка была у тебя последней. Боюсь, если он, в самом деле, зачастит, ты можешь спиться!

— А не ты ли мне еще недавно говорил, что любишь меня пьяненькую?

— Точно перепила, потянуло на откровенности. Этак дойдет до рассказов о подробностях наших постельных игр.

— Неужели вы изобрели в этой области что-то новое? Впрочем, молчу, молчу. Покажи-ка мне лучше свои последние книжные приобретения, если таковые имеются…

— Обижаешь, Сергей. В наше время при таком книжном изобилии нужны лишь деньги — и немного усердия в книжных раскопках. Вот посмотри, что я добыл на прошлой неделе: «Избранное» Франца Кафки, «Поиск предназначения» Стругацких, «Сравнительные жизнеописания» Плутарха!

— Да-а, улов богатый. Впрочем, «Замок» и «Процесс» Кафки я читал и подумал, что «Приглашение на казнь» Набокова, вероятно, написано под его влиянием. «Поиск предназначения» тоже читал и заметил, что по отдельности Стругацкие все равно пишут как вместе. А вот Плутарха я у тебя на неделю-другую возьму… Или ты именно его сейчас читаешь?

— Да бери, бери, раз копытом забил. Я еще успею его поштудировать. Кстати, кое-что я из Плутарха прочел, в частности «Жизнеописание Ликурга» и вспомнил тебя с твоим коммунизмом. Оказывается, в Спарте с подачи этого самого Ликурга было создано явное подобие коммунистического общества, причем оно просуществовало около трехсот лет!

— Не понял, это при рабовладении-то?

— Именно благодаря ему. Вспомни, во всех книгах о будущем (даже и не коммунистическом) основная производственная роль отводится различным автоматам и роботам — людям же остаются роли управленцев, творцов или бездельников. Так вот, в Спарте такими роботами были илоты, рабы то есть. Граждане Спарты законами Ликурга были избавлены от непосредственных занятий земледелием, животноводством, ремесленничеством, строительством и другими хозяйственными и бытовыми проблемами. В отличие от соседних городов-государств Эллады.

— Чем же они занимались?

— Ты не поверишь: в основном, самосовершенствованием. А также воспитанием и обучением детей. Значительную часть дня спартанцев занимали гимнастика и тренировка воинского мастерства. Во второй половине они упражнялись в риторике, устраивали диспуты, обсуждали насущные политические и общественные проблемы, а также вели обучение детей в гимнасиях. В итоге день у граждан был так насыщен, что на общение с женами времени почти не оставалось. Даже питались они в течение дня в общественных столовых, меню которых было весьма ограниченным.

Вообще, в основу законов Ликурга был положен принцип умеренности во всем, почти аскетизма. Любое проявление излишеств, а тем более привычек к роскоши не только порицалось общественным мнением, но и пресекалось по суду. То есть государством усиленно и успешно культивировался тот самый здоровый образ жизни, о котором сейчас так много говорят и так мало ему следуют. В Элладе же слово «спартанец» стало символом сильного телом и благородного духом человека, а Спарта мало-помалу возвысилась среди других государств, сокрушив и пытавшиеся ей противоборствовать Афины. Однако эта победа Спарту и погубила.

— Каким образом?

— Спартанские военачальники, в нарушение законов Ликурга, стали вывозить из Афин и других подвластных Спарте городов предметы роскоши, устраивать пиры, оргии и так далее. Их примеру втихаря последовали подчиненные, а там разбаловались и прочие граждане. И через одно-два поколения Спарта перестала принципиально отличаться от других городов-государств Эллады. Вскоре спартанцы были разгромлены Эмпедоклом, а затем и македонцами.

— Но все же Спарта продержалась триста лет! Это тебе не наши семьдесят. Кстати, и у нас одной из основных причин упадка стало перерождение управленческой элиты, возобладание идеалов потребительского общества.

— Сергей, ты же марксист, не забывай, что в основе упадка всегда лежит низкая производительность труда!

— Знаешь, твой рассказ о Спарте меня настолько поразил, что я всерьез засомневался в универсальности этого закона. Может, он верен лишь для обществ, культивирующих потребление, и не годится для тех, кто сознательно потребление ограничивает. Впрочем, в наше сумасшедшее время вряд ли какому государству удастся безнаказанно законсервировать свое общество на принципах разумной достаточности. Застой будет подобен самоубийству, тем более для такой обширной страны как наша. Поглотят по частям, не мытьем, так катаньем.

— Ну вот, наконец ты сам себе доказал, что обществу потребления в реальном мире альтернативы нет. Производство же товаров и услуг наиболее успешно обеспечивает капиталистическая система с лежащей в ее основе частной инициативой и конкуренцией.

— Все проходит, как известно. Со временем пройдет и тяга к безудержному потреблению — по причине роста культуры общества и составляющих его человечков. Приоритетом вновь станет здоровый образ жизни и самосовершенствование, а они наиболее естественно смогут развиваться в коммунистическом социуме. Но само собой ничего не сделается, нужна притягательная, детально проработанная модель такого социума, которой так и не было создано в СССР.

— Сергей Андреевич, — вновь вклинилась Ирина. — Ведь у нас такая мощная Академия наук, а еще был институт марксизма-ленинизма и там первым делом должны были разрабатывать такую модель…

— Наверное, да, Ириша. Но явно не разработали. Через 50 лет после Октябрьской революции марксизм-ленинизм был настолько догматизирован, что допустить его критический анализ властьимущие большевики никак не могли. В любой же науке, в том числе и в социологии, познание истины происходит скачкообразно и обязательно через отрицание ранее сложившейся системы представлений.