Николай Вардин – Зверь (страница 2)

— От чего? — Охотник не притронулся к деньгам.

— Сожога. Так зверя бабы прозвали. Потому что сжигает всё. — Староста заговорил быстрей, захлёбываясь словами: — Она ходит кругами, Охотник. Каждую ночь всё ближе. Манит. Светом, теплом. Кто за светом пошёл — того больше не видят. Сначала вдовец наш, Степан, в степь ушёл. Ночью. Жена у него год назад померла, он всё на кладбище ходил, разговаривал с ней. А в ту ночь соседка видела: идёт Степан по полю, а перед ним огонёк плывёт, большой, как звезда. Она окликнула — не обернулся. Так и ушёл. Не нашли. Потом пастух наш, Митрич, овец в степь погнал и не вернулся. Овец нашли — целёхоньких, только шерсть на них опалена. А его — нет.

А теперь... теперь огни. В степи, в деревне, даже у самих плетней. То тут, то там. Людям сны сниться стали. Это Сожога шлёт тем, кто тоскует, кто по ушедшему плачет. Тот сладко так спит, что утром не добудишься. А иногда и наяву приходит в желанном облике. Кто выйдет за околицу — того больше не видят. А кто останется — у того руки в волдырях, кожа слезает, а он всё равно ждёт. И не уходит.

Он перевёл дыхание, вытер со лба пот — крупный, выступивший даже в холоде горницы.

— Мать, что дитя схоронила прошлой осенью, клянётся, что слышит плач за окном. Выбегает — а там трава дымится. И следы. Маленькие, детские, босые. Только выжженные до черноты. Словно дитя по углям прошло.

Охотник молчал. Он был практиком. Он знал, как воет волк на луну, как хрустит ветка под лапой рыси, как пахнет медвежья берлога в феврале. Он знал, что голодный зверь может загрызть ребёнка, а бешеный — броситься на лошадь. Но горящие следы? Детские шаги из углей?

— Огни, говоришь? — переспросил он, чтобы потянуть время и собраться с мыслями.

— Да. Как угольки разбросанные. Бредут по степи, манят. А кто пойдёт за ними — не возвращается.

Староста замолчал, глядя на Охотника с такой надеждой, что тому стало не по себе. Так смотрят на последнюю надежду, когда все остальные уже сгорели.

Охотник протянул руку, сгрёб монеты широкой ладонью. Вес приятный, успокаивающий. Золото — вещь реальная, в отличие от горящих следов. Ссыпал в поясной кошель, затянул тесёмку.

— Ночевать где? — спросил он.

Староста выдохнул — шумно, облегчённо, будто гору с плеч свалил.

— У меня оставайся. А завтра... завтра сам всё увидишь.

Охотник кивнул. Поднялся из-за стола, взял шапку.

— Коню овса задай. И воды побольше.

Он вышел на крыльцо. Солнце уже село, и степь за околицей наливалась сумерками — густыми, тёмными, как старая кровь. Вдалеке, там, где небо ещё держало рыжину заката, что-то мерцало. Или показалось.

Охотник вгляделся. Нет, показалось.

Глава 3

Староста постелил ему в горнице, на широкой лавке у стены. Бросил поверх соломенного тюфяка овчину, дал тощее, но чистое одеяло. Извинялся, что нет лучше, но Охотник только рукой махнул. Он спал и не в таких местах: в лесных избушках, где мыши бегают по спине, в стогах под открытым небом, в заброшенных шалашах. Лавка у стены — почти роскошь. Только стена оказалась не тёплой — от брёвен тянуло сырым холодом, который пробирался даже сквозь овчину.

Огонь в плошке погасили рано. Староста ушёл в свою каморку за перегородкой, долго ворочался, вздыхал, но наконец затих. Дом погрузился в темноту и тишину — ту особую, ночную тишину, когда каждый звук слышен особенно отчётливо: вот скрипнула половица, вот мышь заскреблась где-то в подполе, вот ветер тронул ставню.

Охотник лежал на спине, глядя в потолок, которого не видел. Руки сложены на груди, дыхание ровное. Он не сразу провалился в сон — мешал холод, тяжёлый воздух горницы, и ещё этот запах. Тот самый, с которым он въехал в деревню. Гарь. Она просочилась сквозь стены, сквозь закрытые ставни, лежала в темноте невидимым слоем.

Потом всё-таки сон взял своё.

***

Ему снилась женщина.

Она сидела у окна. Свет — откуда он брался, Охотник не понимал — падал на неё сбоку, мягко, по-вечернему, очерчивая плечи, шею, гладкие волосы, убранные в простую косу. Комната была незнакомая, но почему-то казалась своей: белые стены, деревянный стол, на подоконнике — сухие цветы в глиняном горшке.

Она не оборачивалась.

Он смотрел на её спину, на то, как лежит на плечах простая холщовая рубаха, на руки, сложенные на коленях. И в груди разрасталось что-то тёплое, тягучее, давно забытое. Чувство, которого он не позволял себе столько лет, сколько себя помнил.

Он хотел позвать её. Хотел, чтобы она повернулась. Хотел увидеть лицо — и боялся, что оно окажется чужим.

Она медленно повернула голову.

И он увидел.

Лицо было простое, не красавица — обычное лицо женщины, каких много в сёлах. Но в нём было что-то такое, отчего у Охотника перехватило дыхание. Мягкость. Тепло. И взгляд — долгий, спокойный, будто она смотрела не на чужого человека, а на того, кого ждала очень долго.

Она улыбнулась.

И Охотник понял, что сейчас сделает шаг. Сейчас подойдёт. Сядет рядом. Возьмёт её руку в свою — и тогда наконец закончится эта бесконечная дорога, эта стынь, эти ночи у костра, когда жаждешь не столько вина, сколько простого человеческого тепла.

Она протянула к нему руку.

Пальцы её светились изнутри — тёплым, ровным светом, как угли в костре.

— Проснись, — сказала она.

Он проснулся.

***

На улице кто-то говорил.

Охотник сел на лавке, мгновенно стряхнув остатки сна. Сердце колотилось где-то в горле, руки сами нащупали ружьё, стоявшее у изголовья. Тьма стояла плотная — глаз выколи. Только в узкую щель между ставнями пробивался слабый свет, не поймёшь: то ли луна, то ли уже начинается утро.

Голоса звучали приглушённо, но отчётливо. Один — Старосты, низкий, грубоватый. Второй — незнакомый, ломкий, старческий.

Охотник оделся на ощупь. Сунул ноги в сапоги, накинул армяк, перекинул через плечо ружьё — на всякий случай. Тихо отворил дверь, вышел в сени. Здесь было ещё холоднее — тянуло сквозняком.

Голоса стали громче. Теперь он разбирал слова:

— ...ты пойми, дед, нельзя тебе ночами бродить. Сожрут, и костей не соберут. — Это Староста.

— А мне и не надо собирать. — Надрывный, старческий смех. — Меня соберут. Или не соберут. Какая разница?

— Иди в дом, Хрисанф. Бога ради, иди в дом. Завтра поговорим.

— Завтра, завтра... А сегодня ночь. Сегодня он придёт.

Охотник толкнул дверь и вышел на крыльцо.

Ночь была звёздная, безлунная. Звёзды висели низко, крупные, колючие, и свет их был холоден и бел. Трава у крыльца затвердела от мороза, и под сапогами она хрустела — тонко, стеклянно. У калитки, вросшей в землю, стояли двое: Староста в одном исподнем, накинувший на плечи тулуп, и маленький, сгорбленный старик. Старик был в длинной рубахе, поверх которой наспех наброшен старый армяк — незастёгнутый, сползший с одного плеча. На ногах — валенки.

Хрисанф повернулся на скрип двери и уставился на Охотника. Глаза у старика были светлые, выцветшие, почти белые — и в темноте казалось, что они светятся.

— А, — сказал он удовлетворённо. — Охотник пришёл. Ну здравствуй, охотник. За зверем пришёл?

Охотник спустился с крыльца. Подошёл ближе. Старик был мал ростом, тощ, и от него пахло землёй и сухой травой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.