Николай Трясцын – Архитектор снов (страница 2)

— Я… — начала Ева. — Вы — Ева. Архитектор, — перебил Скупщик, не меняя интонации, похожей на шелест перебираемых страниц. — Уже нет. Были. Пили из Сосуда. Хранитель Порога машет вам вслед платочком. Знаю. Я всё про всех знаю. В этом, собственно, и заключается моё проклятие. Желаете ознакомиться с ассортиментом или будете просто стоять и дышать моим товаром? Дышать, кстати, платно. Один вдох — одно цветное воспоминание из младшей школы. У вас, кстати, была чудесная учительница музыки. Жаль, что вы забыли её имя.

Ева опешила. Мир за пределами лавки был абсурдным, но вежливым. Здесь же царила какая-то циничная, почти базарная практичность.

— Я ищу… миг, — выдавила она. — Миг перед рассветом. Который у меня украли. В детстве.

Скупщик склонил голову набок. Где-то в складках его плаща что-то тикало — не часы, а несколько часов, идущих вразнобой.

— Ах, этот миг. Хит сезона. Вечная классика. У всех крадут миг перед рассветом. Одни продают его сами, за хорошую оценку в четверти или за место в песочнице. У других выменивают на страх темноты или на умение завязывать шнурки. У вас — украли. Банальная история. Вломились, пока душа была открыта, и унесли.

Он (или она?) повернулся к стене, уставленной рядами крошечных стеклянных флаконов. Каждый флакон светился своим оттенком. Красные — украденные закаты. Синие — похищенные сумерки. Золотые — утренние часы, проданные за ненадобностью. Розовые — пробуждения. Но полка с пробуждениями была почти пуста.

— У нас дефицит, — вздохнул Скупщик, проследив взгляд Евы. — Последний миг перед рассветом ушёл буквально вчера. Купил один поэт. Сказал, что хочет вспомнить, зачем вообще начал писать. Оставил в уплату чувство рифмы. Теперь сидит где-то на чердаке и пишет гениальные верлибры, даже не подозревая, что они гениальны. Трагедия, в сущности.

Сердце Евы упало — она буквально ощутила, как оно стукнулось о рёбра и затихло где-то внизу.

— Но, — протянул Скупщик, поднимая костлявый палец, на котором болталось кольцо с мутным камнем, — есть одна вещь. Не миг. Но, возможно, лучше.

Он нырнул под прилавок и извлёк на свет нечто, похожее на старый, потрёпанный кинеограф — игрушку, где при пролистывании страниц картинки оживают, создавая иллюзию движения.

— Это — Маршрут. Не просто миг, а целая карта. Украли не у вас. Украли у другого человека. Того, кто стоял на пороге своего рассвета и видел то, что видели вы. Он оставил этот Маршрут в залог, пообещал вернуться, но не вернулся. Сгинул где-то между сном и явью. Если пойдёте по его следам — возможно, найдёте не только его миг, но и свой собственный. Потому что чужие потери иногда отзываются громче, чем свои.

Ева смотрела на кинеограф. На его обложке, нарисованная выцветшими чернилами, была та самая дача. И яблони. И край забора. А за забором — то, чего на её памяти никогда не было: узкая тропинка, уходящая в лес. Лес этот был изображён странно — деревья переплетались кронами, образуя арки, а между стволами кто-то неумелой, но старательной детской рукой пририсовал маленькие светящиеся точки. Светлячки? Или те самые вспышки забытых пробуждений?

— Кто… кто этот человек? — спросила Ева, уже зная, что возьмёт Маршрут. Зная, что от судьбы в этом мире не уходят, а только ходят за ней по пятам.

Скупщик улыбнулся. Улыбка его была похожа на трещину, прошедшую по старой фарфоровой чашке.

— О, вы с ним знакомы. Вы все с ним знакомы. Каждый ребёнок, который верил, что за горизонтом есть что-то большее, носил его имя на губах. Взрослые называют его по-разному. Кто — Мечтателем. Кто — Дураком. Кто — Тем-Кто-Не-Вернулся. Но его настоящее имя… — Скупщик помедлил, и светлячки в воздухе замерли, будто прислушиваясь, — …его настоящее имя — Первый Потерянный.

Он протянул Еве кинеограф. Та, поколебавшись лишь мгновение, взяла его. Бумага была тёплой, почти горячей, словно внутри страниц билось крошечное сердце. Или словно Маршрут сам ждал её прикосновения всю свою вечность.

— Цена? — тихо спросила она, вспомнив вывеску.

— А вы уже заплатили, — пожал плечами Скупщик и отвернулся к своим флаконам, давая понять, что разговор окончен. — Вы помнили, что потеряли. И пришли. Этого достаточно. Теперь — идите. Тропа не любит ожидания. Она затягивается, как старая рана. Затянется — и вам придётся искать другую потерю, а у вас их, я посмотрю, и так не на одну жизнь набралось.

Он махнул рукой, и дверь лавки распахнулась сама. Но открывалась она теперь не на карточную улицу. За порогом стоял лес. Тот самый, с детского рисунка. Настоящий, живой, пахнущий прелыми листьями и ночной фиалкой. Где-то в его глубине, на границе видимости, мерцали золотистые огоньки, выстраиваясь в цепочку — Путь.

Ева прижала кинеограф к груди, чувствуя, как её новое, странное сердце-из-шестерёнок начинает биться в такт пульсу Маршрута. Она ещё не знала, куда ведёт тропа. Она не знала, кто такой Первый Потерянный и почему его имя отзывается в ней дрожью узнавания. Она знала только одно — в конце этого леса, под этими светящимися кронами, её ждёт нечто, что не является ответом, но является правильным вопросом.

Она сделала шаг.

Колокольчик за спиной звякнул в последний раз, и дверь захлопнулась, оставив Еву в полной, абсолютной, звенящей тишине Леса Ненайденных.

Первый лист кинеографа:

На крошечном рисунке, нанесённом выгоревшей на солнце тушью, изображён дуб. Не просто дуб — Дуб-Почтальон. В его коре — сотни дупел, и в каждом лежит по письму. У корней сидит маленькая фигурка — возможно, тот самый Первый Потерянный — и читает. Подпись внизу, сделанная дрожащей, старательной рукой, гласит:

«Первая остановка — Древо Неотправленного. Читай не глазами, а тем, что болит».

Она выбрала всё сразу. Не потому, что была жадной до впечатлений, а потому что в этом лесу понятие «выбор» ощущалось иначе. Здесь нельзя было пройти мимо, не заглянув. Нельзя было услышать пение и не замереть, затаив дыхание. Нельзя было заметить тень и не пойти за ней — особенно если тень, в отличие от всех прочих теней этого мира, отбрасывала свет, а не поглощала его.

Тропа стелилась под ногами послушно, словно сама хотела, чтобы Ева дошла. Но прямой путь к Дубу пролегал мимо оврага, а овраг этот пел — и пение его было не тем, что можно проигнорировать, отвернувшись и заткнув уши. Оно просачивалось не в слух, а в грудь, прямо в то место, где у обычных людей бьётся сердце, а у неё теперь тихо переминались шестерёнки, вызванивая мелодию её новой жизни.

Глава 3. Овраг Незаданных Вопросов

Ева подошла к краю. Овраг не был глубоким в геологическом смысле — она видела дно, устеленное серебристым мхом, похожим на остриженную шерсть какого-то спящего зверя. Но он был глубок в другом, вертикальном измерении — в измерении памяти. Стоило заглянуть в него, как в голове начинали всплывать вопросы. Те самые, которые она никогда никому не задавала. Те, что комом стояли в горле, когда отец уходил из дома. Те, что жгли язык, когда первая любовь сказала «прости, я встретила другого». Те, что она не задала себе самой, стоя перед зеркалом в двадцать три года, выбирая между «надо» и «хочу».

Пение доносилось из этих неизречённых глубин. Голосов было много — высоких, детских, низких, старческих, — и все они тянули одну и ту же ноту. Не мелодию. Именно ноту. Огромную, многоголосую, идеально чистую ноту, которая в человеческой музыке называется «ля», а здесь называлась «то-что-осталось-недосказанным».

— Спустись, — позвал кто-то снизу. Или не позвал, а пропел ту самую ноту, и в её вибрации Ева распознала слово.

Она замотала головой. Нет. Она знала, чем пахнут такие приглашения — сыростью и забвением. Она читала достаточно мифов, чтобы не спускаться в овраги, поющие голосами потерянных вопросов. Но и уйти просто так было нельзя. Тогда она сделала то, чего не делал ни один герой до неё: она не спустилась, но и не убежала. Она достала из кармана своего делового пиджака (который чудесным образом оказался на ней и в этом мире) огрызок карандаша. Она всегда носила его с собой — архитектурная привычка. На полях старой квитанции, дрожащей рукой, она написала один вопрос. Тот самый, что жёг её сейчас сильнее всего:

«Почему я перестала просыпаться счастливой?»

Она скомкала бумажку и бросила в овраг. Пение дрогнуло. Нота на секунду распалась на сотню обертонов, словно овраг поперхнулся, а потом зазвучала снова — но теперь тише, почти умиротворённо. Бумажка исчезла во мху, и Ева почувствовала: что-то внутри неё чуть-чуть распрямилось. Не ответ. Но облегчение от того, что вопрос наконец-то был задан, пусть и бездонной пропасти.

Тень, отбрасывающая свет

Она отвернулась от оврага и тут же увидела её снова. Тень. Метрах в двадцати, между стволами двух сросшихся в арку осин. Тень колыхнулась и скользнула дальше, вглубь леса, туда, где, судя по рисунку на кинеографе, должен был находиться Дуб-Почтальон.

Ева пошла за ней. И чем дольше она шла, тем страннее становилась эта тень. Во-первых, она не была привязана ни к какому телу. Никакой фигуры, отбрасывающей её, не существовало. Во-вторых, она действительно светилась — мягким, матовым, лунно-жемчужным светом, от которого на тропе проступали незаметные ранее детали: крошечные грибы с шляпками в виде вопросительных знаков, паутина, сплетённая в руны, след босой ноги в глинистой почве. В-третьих, тень эта, казалось, слышала мысли. Когда Ева замедляла шаг, тень останавливалась и подрагивала, будто поджидая. Когда она ускорялась — тень плавно утекала вперёд, сохраняя дистанцию ровно в двадцать метров, не больше и не меньше.