Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 82)
В печальных глазах сидевшего мелькнул какой-то огонек и сейчас же погас. Он сказал, что готов говорить с иностранцами, «хотя мир спустил на их очи покрывало и они ничего не видят». Фазлур вернулся на дорогу и сказал, что, по-видимому, этот человек имел дела с иностранцами и готов с ними разговаривать, однако, судя по всему, он фанатик и будет говорить в этом духе.
— Пусть он говорит, что хочет, — сказал Фуст. — Нам все пригодится. И переводи нам, пожалуйста, без сокращений, и даже, если он будет груб, переводи и его грубости.
Они сидели на больших корнях столетнего чинара. Здесь была тень и тишина. На пилигриме, несмотря на полдень, был накинут желто-зеленый плащ, рядом лежала трубка с длиннейшим чубуком и палка темного дерева, мешок был прислонен к стволу чинара.
— Спроси его, куда он идет. На богомолье?
К этому вопросу Фуста Фазлур не без ядовитости добавил:
— Ты что, идешь на могилу Диваны Шурфахана в Тетте или к шаху Абдулле Латифу в Бхите, или ты держишь путь в Бадшахи Масджид? А может быть, ты хочешь совершить паломничество к самому Джахангиру? — Фазлур называл почитаемые мусульманами места в Свате и в Лахоре, места, куда обычно держат путь паломники, но называл их подряд, несколько пренебрежительно, так как знал, что для подобных пилигримов все равно, куда идти. Лишь бы знать, что они идут в святое место.
Рыжая борода, видя, что иностранцы даже не приветствовали его, произнес с большим достоинством слова Корана:
— «Разве не из капли воды негодной создали мы вас!» Чего же они гордятся?
— Они гордятся потому, что считают нас ниже себя, — сказал Фазлур, которому ответ старика понравился. — Мы не помешали тебе есть и пить?..
— Бык насыщается медленнее воробья, — старик лукаво усмехнулся, — я уже насытился и слушаю тебя. Кто это с тобой — англичане?
— Нет, они приехали издалека, из Америки…
— Из Америки? — повторил, не удивившись, старик. — Да, я слыхал, есть такая большая богатая страна.
Фазлур перевел, и Фуст обрадовался: это не такой глупец, как кажется. Тут старик сам спросил Фазлура, бесцеремонно рассматривая его походный сюртук и штаны:
— А ты идешь проповедовать, Али-Аллаи?
Это была насмешка правоверного суннита над исмаилитом, так как в Фазлуре он сразу узнал читралца по произношению.
С тех пор как в исламе появилась новая секта исмаилитов и раздробилась на множество мелких сект, — а это было тысячу лет назад, — всех исмаилитов без различия называли «Али-Аллаи». В долине Читрала, где родился Фазлур, можно встретить сколько угодно исмаилитов, к которым мусульмане-сунниты относились в старину враждебно, а сегодня относятся вполне мирно, но подчеркивая собственное превосходство.
— Если бы я даже был шиитом, — сказал Фазлур, — то разве я сказал бы тебе после молитвы «Аллиун Вели-уллах» — возвышенный аллахом? Что ты насмехаешься надо мной?
Фазлур знал, что шиит, кончая молитву, должен повторить имя Магомета, обязательно добавив «Аллиун Вели-уллах» (этой добавки в Коране нет), знал, что суннит-фанатик выхватывает нож при этих словах, но пилигрим устало вздохнул и сказал:
— Суннит молится при восходе солнца, во время обеда, перед закатом, при закате и через два часа после заката. Ты видишь, я знаю, что отличает истинного мусульманина, а шиит молится только три раза. А сколько раз в день молишься ты, чтобы я знал, кто ты, остановившийся на дороге и расспрашивающий меня?
— Если хочешь знать, то мои родные исповедуют того же бога, что до них исповедовали Авраам, Моисей, Магомет и Исмаил.
— Ах, ты все-таки Али-Аллаи! — сказал, победоносно огладив бороду, пилигрим.
— Я не договорил, — продолжал Фазлур. — И не принимай меня за человека, желающего вступить с тобой в религиозный спор. Если уж Исмаил говорил, что каждый человек должен стремиться улучшить свою жизнь на земле, достичь счастья и иметь радость, то я иду дальше и хочу содействовать тому, чтобы людям действительно жилось хорошо. И не принимай меня ни за фанатика, ни за дурака. Я вижу, что ты достойный собеседник. Но скажи, что я должен передать этому человеку из Америки, который снимает тебя со всех сторон…
— Скажи ему, что я пилигрим, который находится в пути уже много лет…
Фазлур перевел. Фуст был очень заинтересован.
— Кто он? Спроси, кто он?
— Я, — сказал пилигрим, — сын этих гор! — Он обвел пространство рукой, как будто благословлял эти горные просторы. — Я бывший заминдар.
Услышав, что старик бывший заминдар, Фуст даже привстал. Ему пришла в голову неожиданная мысль:
— Бывший заминдар — это великолепно! Его разорили красные? Крестьяне отобрали его имение? Удивительно! Нам просто повезло. Скажи, что мы выражаем ему сочувствие.
Фазлур перевел старику эти слова, и удивление отразилось на лице пилигрима, затем он слегка поднял руку и сказал:
— Я не помещик, я самый простой крестьянин. Это в Индии заминдарами зовут богатых землевладельцев, а у нас в горах богатые — это ханы и малики, а крестьяне — это заминдары. Я разорившийся крестьянин. Я как нищий. Я все хожу. Я должен менять места, но мое странствие не без смысла. Я борюсь…
— С чем же он борется? — спросил, насторожившись, Гифт. — Если он не пилигрим, то он агитатор. За что он агитирует, спроси его…
— Я странствую ради земли и правды, — сказал старик, — я бился за землю в Дире, когда там подняли восстание, и в Малаканде, и в Баджауре; в другом году я сражался за землю в княжестве Пульра в округе Хазара. Если ты не веришь, то я могу показать…
— Прости меня, отец, — сказал Фазлур, — за мои ранее сказанные поспешные слова. Я не знал, что ты старый воин, борец за народ.
Старик подозвал жестом Гифта и Фуста, и, когда они приблизились, он сказал:
— Переведи им… Разве не открыли мы сердца своего? А чем вы ответили нам?
Он сбросил желто-зеленый плащ и спустил рубаху до пояса.
— Как, ты обнажаешься при ференги! — сорвалось невольно с губ Фазлура.
— Пусть смотрят, — сказал старик. — Вот пуля ударила сюда — видите ее след? — это Дир; вот шрам, смотри, от удара саблей, это Хазар. — Он повернулся спиной. — Вот след плетей Баджаура. Пусть они смотрят, пусть, как ты говоришь, их журнал читают во всем мире, пусть снимают! Вот рубцы Малаканда. А вот эти рубцы я заработал три года назад в округе Мардан.
Фуст, сжав зубы, фотографировал его. Гифт смотрел злыми глазами, точно видел перед собой врага, которого обстоятельства не позволяют уничтожить.
Фазлур сказал:
— Закройся, отец. Недостойны они смотреть твои раны, следы твоей чистой, большой жизни…
— Они сняли меня, да? — спросил пилигрим. — Ну, это хорошо, что они сняли меня. Я горжусь своими отметками, как медалями!
Фуст спросил:
— Кто же он в конце концов, этот чертов мошенник, который, по-видимому, проводил свою жизнь в тюрьме, как бродяга? Кому же он поклоняется в конце концов?
— Надо отвечать на этот вопрос? — спросил старик Фазлура.
— Хочешь отвечать — отвечай, не хочешь — молчи.
— Нет, скажи ему так: я поклоняюсь земле, ищу правду. И скажи ему еще, что я воин, готовый к бою.
— Он красный? — спросил Гифт.
— Ты красный? — повторил Фазлур.
— Это спрашивает уже другой? Скажи, что я был членом Кисанджирги, если он понимает, что это такое, — боролся против помещиков. Но в красных рубашках я не был. Старая пословица юсуфзаев Свата говорит: если сильный имеет достаточно силы, то земля переходит к нему. Мы не имели достаточно силы, и вот копим ее. Я хочу видеть своими глазами, как она копится.
Фазлур перевел только часть того, что ему рассказывал пилигрим.
— Спроси его еще, как он относится к Советскому Союзу и кого он оттуда видел последний раз.
Вопрос был провокационный, и Гифт даже наклонился вперед, чтобы слышать лучше ответ, хотя он и не понимал языка. Но ему была важна интонация.
Старик ответил спокойно, что он никогда в жизни не видел советского человека. А к Советскому Союзу относится хорошо. Страна, где у людей есть земля и нет помещиков, уже хорошая страна.
— Он коммунист? — спросил холодно Фуст.
Пилигрим ответил:
— Если коммунисты те, кто хочет дать народу землю, то я коммунист!
— Хорош пилигрим! — воскликнул Фуст. — Хватит этой пропаганды, поехали!
Так как они ушли, не поблагодарив старика за беседу и не простившись, то Фазлур, довольный происшедшим, сам приветствовал пилигрима и расстался с ним очень сердечно. Старик проводил его до тропинки, которая вела вниз к дороге, и, прощаясь, поднял руку:
— Они забыли, что сказано: «Берегись оттолкнуть нищего». И еще сказано: «Будешь ты кусать тыл руки своей». Это про них. А я, что я? Я пережил много бедствий. Я потерял семью, друзей. Я похож на деревянную чашку. Сколько ни бей ею об землю, она не разбивается. Вот это — все мое, — сказал он, как бы обнимая дорогу, горы и небо. — Это — все мое. Этого от меня не отнимут. Он правильно понял, этот ференги, что я помещик, заминдар. Да, я богат, как и ты, великодушный друг. — Лицо его сморщилось в улыбку. — Эх ты, Али-Аллаи, ничего, я не смеюсь!
— Так сунниты молятся пять раз в день, а шииты три? — спросил, улыбаясь, Фазлур. — Я благословляю тот час, что встретил тебя.
— Я тоже, — сказал пилигрим. — Приходи еще в эти края, и жизнь снова столкнет нас. Жизнь — мудрый и справедливый хозяин пути.
Когда пилигрим остался далеко позади, Фуст и Гифт засыпали Фазлура вопросами: что такое Кисанджирга, что он думает о старике, и не советский ли это агент, пришедший через Вахан?