Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 8)
Приехал Нари, Овсар-Оглы со старухой Тойдже. Он говорил: «Брат и меня может убить», — и настаивал на мире. Ак Мамед взглянул на маленькую Кичи, и она сказала: «Отец, я знаю всех, кто убил, а ты тоже знаешь?» Тогда Ак Мамед искривил рот и сказал: «Да», — и он отказался от мировой.
Убийц судили в Ашхабаде и расстреляли. Когда их судили, весь город ходил смотреть на черных ночных всадников пустыни, убивших непокорную женщину. Убийцы спокойно сидели и думали, что они сделали большое дело, и великий испуг охватит туркменок. Однако хоронить Анну Джамаль пришло так много женщин, что аульные туркмены смутились. И когда они услышали, что говорят женщины над могилой, многим стало стыдно за себя. Они разошлись по юртам, оставив женщин одних. И тогда женщины плакали об Анне Джамаль и говорили речи, такие же, какие говорила она. Смерть Джамаль стала известна повсюду.
Прошло много времени. В Туркмению приехал товарищ Калинин, Михаил Иванович, председатель ВЦИКа. Туркменки подарили ему женский костюм — тяжелый саммок, яшмак, закрывающий рот, грубый халат, рабские туфли, длинную рубашку и большие штаны, завязывающиеся ниже пояса.
Калинин удивился и спросил: «Да я же не собираюсь жениться на туркменке, я женат, а многоженство запрещено. Зачем мне все это? Да у меня и жалованья на калым не хватит!»
Тогда туркменки ему ответили: «Возьми себе эти одежды, и пусть они тебе всегда напоминают о рабском положении женщины-туркменки и о том, что советская власть должна уничтожить это рабство и сделать туркменку свободной».
Рассказы разных лет
Английские жены
Лошадей они оставили внизу. Светловолосый лейтенант Бумер и Ксения увидали прямо перед собой желтую гору; пыльная, точно намыленная, трава клубилась в расщелинах.
Бумер и Ксения карабкались, поощряя друг друга восклицаниями. Плоские, похожие на окаменелые плевки, камешки с теплым урчаньем летели из-под ног. Полумертвая трава останавливала их, спрашивая: «Куда»?
Когда Ксения отчетливо поскользнулась, Бумер схватил ее за руку. Она остановилась и, не отрываясь, стала смотреть в оливковое лицо лейтенанта. Бумер улыбнулся и воскликнул:
— О! — О! — повторил он, будто его ущипнули. — Какой день, Ксения! Какие мы хитрые, что забрались сюда. В городе нечем дышать.
Она освободила руку и побежала вверх, дрыгая ногами, как мальчишка:
— Догоняйте! Будем играть в пятнашки!
Смешное и загадочное слово «пятнашки» взлетело перед Бумером и сейчас же распалось на части.
— Что такое пят-наш-ки? Пят-наш-ки?
«Пят» заключало в себе нечто азиатское и пустынное. Звук «наш» напомнил ему волну, ударяющую в песок, «ки» потерялось в воздухе. Лейтенант догнал Ксению, и они уселись рядом на пыльном выступе.
Влево от них из пропасти подымался Баку, непередаваемо дымный в облаке зноя и тяжелого отдыха. Казалось, дома лежат там на животе, им не хватает воздуха.
Бумер стал болтливым. Внизу у Баиловских камней, загнанных в воду, толпились ржавые пароходы, умиравшие в железной чахотке, впереди них в бухте чертили неуловимые следы лодки и баркасы. Остров Нарген, как черепаха, выставил непобедимый щит, и солнце, ничего не задевая на его поверхности, ослепительно падало в море.
Лейтенант порозовел от мысли, что он родился не здесь, а на берегу неширокой европейской реки. Он стал рассказывать Ксении солидным английским языком о синих с золотом моторных лодках, о белых, как гуси, яхтах, о шлюпках, выкрашенных такой жирной краской, что кажется, будто она стекает ручьями в воду при каждом их движении. Ночью на каждой лодке вспыхивают маленькие и большие фонари и все становится похожим на оперу. В листьях рощ молодые студенты целуются с девушками и, задирая головы, поют песни своих университетов. И они будут там между этих фонариков, листьев, друзей, плеска и шума, и он назовет свою уютную с одной крошечной каютой лодку: «Ксения». Хорошо, хорошо. О, это будет хорошо!
Ее щеки пылали, как его молодые слова. Она видела, как едет по ночной реке, глупой бабочкой летит на пестрый фонарь, весла остывают в уключинах, река полна любовным шумом, и Бумер целует ее в плечо…
Земля, изогнутая сухими холмами вокруг них, затаила дыханье. Ксения оглянулась. Направо, под обрывом, в мрачной черноте и откровенной неприглядности, раскрывался город нефтяных вышек. Черный город, знакомый ей с детства, безмолвствовал. Сухой лес вышек, глухой, слепой и безъязычный, кидал ей свой вызов. Черная земля распухла от нефтяных луж. Люди бродили между этими тяжелыми, маслянистыми, мокрыми лишаями, как лунатики. В их игрушечных оловянных очертаниях не было веселья работы. Вся лощина походила на кладбище. Редкие стуки, как удары замирающего сердца, доносились сюда, кое-где блестел металлический кусок крыши.
— Они не работают, — сказала тихо Ксения. — Они остановились.
— Да, — ответил, нахмурясь, Бумер, — они не работают давно. Все равно нефть некуда девать. Нам придется бросать ее в море, если она покажется. Не наливать же ее в зажигалки. Не будем смотреть туда. Мне надоела война, и я не хочу переваривать всякий случайный ужас, который встретится по дороге.
Он привлек ее к себе уверенно и чуть рассердясь. Она услыхала шорох под обрывом и заглянула туда. На выступе значительно ниже их сидел человек, черный, как нефтяная вышка. Увидав Ксению, он снялся с места бесшумной птицей. Он пошел по горе вбок, оглядываясь на Ксению.
— Ходят тут, ходите, что ж, доходитесь! Хозяева! — крикнул он пренебрежительно и громко.
— Зачем вы зачесываете так гладко волосы? Молодые женщины не имеют права делать такие вещи. Это похоже на солдата, отрезающего себе указательный палец, чтобы избежать обязательной службы.
Ксения покраснела. Черный рабочий еще стоял перед глазами.
— Пойдемте вниз, — вдруг сказала она. — У меня… У меня кружится голова.
Бумер засмеялся и стал целовать ее, как целуют ребенка, проснувшегося среди ночи и вскрикнувшего от неожиданного страха.
До них донеслось посвистывание и жужжание, будто большая цикада летела с моря. По дороге над морем мчалось узкое облачко пыли и стрекотало на ходу, подпрыгивая.
Они сбежали вниз, и вестовой подвел им низких и легких лошадей. Бумер, при виде первого английского солдата, стал четким и суровым. Мотоциклист приложил жирную от масла руку к закопченной фуражке:
— Лейтенант, вам пакет.
— Как вы нашли меня?
— Мне сказали, что вы на постах около залива.
Лейтенант прочел, тихо свистнул и пошел к лошади. Оливковое лицо его полиняло от волнения. Некоторое время они молчали по дороге.
— Что это было? — спросила она, укорачивая повод.
— Приказ. Меня вызывают в штаб, дорогая.
То были улицы, где рождались армянские анекдоты и составлялись заговоры. Здесь продавались заклинания, средства против оспы, поддельные драгоценности и ветхие рукописи. Зеленые селедки лежали в тишине лавок, освежающие напитки сияли за разноцветными стеклами, муссаватисты точили ножи на армян, оглаживая крашеные бороды, чистильщики сапог прятали в своих ящиках вместе с кремами и тряпками оружие казенного образца, гнилые финики были перемешаны так, что казались мягкими и свежими, дашнакские лазутчики, оглядываясь, входили в двери, завешанные коврами. Купцы и амбалы оглядывали англичан со смесью раболепства и ненависти.
Желтые горки орехов вырастали из мешков. За этими лавками, далеко к северу, за городом лежали черные от нефти дома, где жили рабочие, и трехлинейные винтовки и разобранные пулеметы хранились до поры до времени вместе с красными флагами под их закопченными жилищами. Таким образом несколько вулканов копили свою лаву в разных частях Баку.
Капитан Крабб шел похожий на свеклу, затянутую в зеленое. Капитан Крабб веровал в порядок, как фермер, и поле его мысли было невелико. Ольга Агеевна шла с ним рядом, хозяйственная и распаренная от жары. Перед ними разбегались мальчишки, и лавочники прикладывали руки к груди и ко лбу. Английские солдаты открыто продавали свой паек: шоколад и консервы. Капитан отвернулся. Поле его мысли было огорожено забором. За этот забор он избегал заглядывать. Солдаты стучали в консервные банки, как в маленькие барабаны, и торговались, показывая на пальцах цену. Женщина предлагала им сначала серебряный подсвечник и щипцы для сахара, потом обесцененные бумажки, потом себя. Они хохотали и толкали друг друга, как загулявшие крестьяне.
— Джемсик, — сказала Ольга Агеевна на скверном французском языке, — мне надоела Россия. Когда мы будем в Англии, в своей милой квартирке (она питала страсть к уменьшительным), с цветочками и ковриками, с моими шемахинскими ковриками и семью слониками, с таким уютом, с таким уютом…
— Я уже весь провонял здесь, с вашего разрешения, керосином. Я стал почти саламандрой, — отвечал он на таком же скверном французском языке. — Однако мы не заблудились?
— О нет, нам нужно повернуть только в ту сторону.
В семи шагах от них три английских солдата шли под руку с обезьяной. Обезьяна, одетая с ног до головы во все солдатское, почесывалась и подмигивала человеческими глазами. Солдаты натравливали ее на перса, с презрением смотревшего на них. Обезьяна вдруг запустила руку в мешок с орехами и швырнула всю горсть в перса. Орехи виновато стукнулись о голову хозяина и упали. Солдаты окатили перса дикими ругательствами. Капитан быстро прошел между лавок. Свекла в мундире на многое закрывала глаза. Солдаты скучают в этом городе, где все обыкновенно дешевые вещи дороги, а все обыкновенно дорогие — дешевы.