Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 77)
Люди смотрели недоумевающе на ящик, на баулы и мешки и на хозяйку этих вещей, ставшую вдруг молчаливой.
— Можно перекладывать, мем-сагиб? — спросил, кланяясь, Селим-шах.
Элен встала и толкнула ногой большое деревянное блюдо.
— Положите все обратно в ящик, положите, как было!
С удивлением, ничего не понимая, они завертывали как попало вещи и укладывали их снова в ящик. Фуст молчал и курил свою трубку. Элен торопила своих помощников.
Когда все вещи были уложены, Фазлур сказал с улыбкой идиота:
— Мем-сагиб так бесшумно открыла этот ящик, может быть, она научит нас так же бесшумно закрыть его?
Она ответила ему тихо и ясно:
— Идите спать вы оба, шофер и охотник. Все в порядке.
— А ящик?
— Вы придете за ним на рассвете и тогда заколотите его.
— А другой ящик?
— Оставьте его там, где он лежит. Его открывать не нужно. И эти камни сейчас закрывать не нужно. Это не те камни, которые могут исчезнуть ночью. Идите!
— Мы повезем их в Лахор, мем-сагиб? — спросил Селим-шах.
— Я бы охотно выбросила их под ближайший откос. Но их придется везти до Лахора. Селим-шах, примиритесь с этим. А оттуда ты отвезешь их в Барамулу.
— Обратно? — с ужасом воскликнул Селим-шах.
— Ну, ну, может быть, ты и не повезешь. Мы найдем в Лахоре средство переправить их обратно. А теперь все. Спать.
Когда они ушли, Элен дала волю своей ярости. Изорвав свой шелковый платок, она ходила из угла в угол, и следивший за ней Фуст вдруг сказал ей нежно и тихо:
— Элен, сядьте. Я, кажется, понял, но не все, Элен, прошу вас, успокойтесь!
Все стало походить на семейную сцену, и Элен стало смешно, хотя от ярости у нее на глазах выступили слезы. Она беззвучно ударяла кулаком по дивану и говорила, как будто диктовала своей секретарше:
— Это ящики Броссе. Он собирает этот древний хлам отовсюду. Так мне погрузили ящики Броссе! Или это недоразумение, или Дембей обманул меня. Но если он обманул меня, он дорого заплатит за это. О, он заплатит так, что последние волосы слетят с его желтого черепа! Я сейчас же извещу в Дели о его операциях, и ему не поздоровится. Я добьюсь своего, дорогой генерал! Я вас вышвырну из Кашмира, и вы долго будете меня вспоминать. Я кончу вашу карьеру раз и навсегда!
Сон у Фуста давно прошел. Теперь он даже с интересом наблюдал припадок ярости Элен. То, что она беззвучно била кулаком о диван, то, что все происходило в тишине и слова произносились почти шепотом, казалось ему театральным и смешным. Он не знал, как прервать этот поток чувств. Вдруг Элен резко остановилась и сказала совершенно спокойным голосом:
— Я голодна. Найдется у вас что-нибудь поесть?
Фуст достал из чемодана бананы, яблоки, шоколад, сыр и виски. И бутылку содовой…
Она жадно глотала ломтики шоколада, ела яблоки и сыр и выпила виски. Уничтожив этот маленький ужин, она лениво потянулась, и стало видно, что от усталости у нее дрожат веки. Потом взяла коробку, принесенную Селим-шахом, и сказала:
— Все же мне надо переодеться. Маскарад кончился. Пора по домам. Где у вас ванная?
Он показал ей, и она ушла.
Элен появилась свежая, повеселевшая, в том же сари, подошла к выключателю и повернула его. Комната погрузилась в густой сумрак, и в ней было бы совершенно темно, если бы свет дальнего фонаря не проникал в комнату.
В этом густом сумраке Элен подошла к Фусту, он услышал шорох струившегося неудержимо, как золотистый ручей, сари. Шелк задевал его руки и грудь, он увидел, вернее — угадал, ее глаза рядом со своими и губы, которые произнесли:
— Вспомним Непал, Джон!
— Вспомним, — сказал он, найдя во мраке ее плечи.
Фуст проспал, и Гифт долго стучал ему, напоминая об отъезде. Все равно, пока мылись, завтракали, собирали вещи, прошли часы. Выехали поздно. Сразу стало жарко, и пыль клубилась по дороге, и от нее некуда было спастись.
Гифт видел, что Фуст в каком-то рассеянно-добродушном настроении, и решил испортить ему это настроение. Он спел свой куплет самым вызывающим тоном:
Но пение никак не подействовало на Фуста. Он только вздохнул, и если бы можно было перевести этот вздох на слова, то они звучали бы так: «Если бы ты только знал, что ты проспал, если бы ты знал, что произошло рядом с тобой, пока ты спал, ты бы никогда не простил себе этого сна! Но поздно, поздно! А теперь можешь петь что хочешь, это меня никак не трогает».
Перед тем как проститься с Элен, он подарил ей драгоценную иранскую миниатюру «Могольские принцессы, играющие в поло». Элен, взглянув на хорошенький ларец, поцеловала Фуста в щеку, но, когда открыла ларец и увидела миниатюру, засмеялась:
— Милый Джон, у меня уже есть точно такая миниатюра. Это подарок Аюба Хуссейна, не так ли? Он всем дарит эти копии. Он, по-видимому, очень любит эту вещь. Оригинал, по-моему, я видела в музее, в Дели.
Растерявшись, Фуст все-таки рискнул заметить:
— Не находите ли вы, Элен, что одна из этих наездниц похожа на вас…
— Которая, дорогой?
— Вот эта, которая сражается в центре. И потом — может быть, те поздние копии, но моя, уверял эксперт, современная оригиналу.
— Будем думать так, — сказала она. — Конечно, я заберу этот подарок на память о Равальпинди.
Когда она шла к своему замызганному пикапу, только встало солнце. Элен выглядела тоже, как маленькое светило. Сари исчезло. На ней была нейлоновая вишневого цвета кофточка с короткими рукавами и юбка, расширявшаяся, как колокол, фиолетовая, светлая, с тремя спускающимися полосами-надставками, с большими круглыми пуговицами внизу. Она сменила даже украшения. На правой руке у нее был плетеный золотой браслет, а на левой почти такой же, но рисунок плетения был более грубый. В ушах у нее были серьги с аметистами, а на шее ожерелье из розовых кораллов. Квадратное кольцо исчезло, осталось только то, которое никогда не снималось из суеверия…
Фуст мало смотрел сейчас по сторонам. Он думал о странной судьбе этой женщины, ум и энергия которой так привлекали его. В его скитаниях по Азии каждая встреча с ней давала ему новую силу, бодрила его, он ловил себя на том, что когда долго ее не видит, то начинает по-настоящему скучать о ней. Она права, презирая Гифтов. Гифт, злопамятный и завистливый к успеху других, никогда бы не мог оценить достоинства такой женщины, как Элен. Но чтобы не стать в его глазах смешным, Фуст в разговоре с ним, упоминая имя Элен, держался тоже немного иронического тона.
Когда ее ужасный пикап с этими идиотскими ящиками и мусором исчез в облаке пыли, Фуст долго с грустью смотрел ему вслед, на удивление Умар-Али, вставшему с рассветом, чтоб осмотреть машину.
…Аттокский мост остановил их внимание. Длинная громада с железными воротами и башнями, с пулеметными гнездами по сторонам, с огромными каменными быками, поставленными в желтые воды могучего Инда, и бесконечным переплетом металлических конструкций заставила Фуста выйти из мечтательного состояния.
— А вон, если хотите посмотреть, крокодилы, — сказал Фазлур.
В самом деле, когда они подъехали ближе, у самой реки, на отмели, у груды камней, лежали крокодилы, и были они похожи на бревна, зачем-то утыканные металлическими и острыми пластинами, — мокрые, скучные бревна, блестевшие на солнце. Фуст пробовал их снимать, но близко подойти к ним было невозможно. После разных неудачных попыток их вспугнули выстрелами, они полезли в воду и лежали там, положив на песок длинные чешуйчатые головы с черными наростами и с маленькими, немигающими глазками.
Второй раз за день Фуст оживился, когда дорога пошла по берегу широкой плавной реки, не похожей на Инд.
— Что это за река? — спросил он.
— Это Кабул, — ответил Фазлур.
Ехали весь день, питались консервами, обедали в Наушере, потом поехали по направлению к Малаканду, и, когда увидели старый форт с его стеной, похожей на кусок Великой Китайской стены, его башни с бойницами и укрепленный холм на фоне голых суровых гор, над которыми было синее, уже не равнинное, без единого облачка, небо, Фуст сказал:
— Каникулы кончились, начинается работа.
Что он хотел сказать этими словами, Фазлур не понял.
Глава 12
Горы! Они теперь окружали Фазлура со всех сторон. Но это еще не были те густо осыпанные снегами, красующиеся ледяными шапками великаны, которые заполняют весь простор и перед которыми все кажется малым. Река, ревущая в глубоком ущелье, и редкие рощи горной сосны, овцы, бродящие, как мухи, на серых уступах, и люди, неприметно идущие по узким тропам, опасливо прислушивающиеся к грохоту лавин, — все это подтверждало грандиозность особого мира, в котором горные боги существуют на самом деле и гневаются на тех смельчаков, что хотят жить на склонах этих гор, погруженных в вечное безмолвие и вечное раздумье. Такими были горы его родины, к ним он приближался с каждым днем.
Сейчас же вокруг Фазлура были травянистые, сухие каменные увалы, на них стояли сосновые и кедровые леса, и ветер приносил смолистые откровения этих лесов вместе с благоуханием альпийских полян. Было и у этих высоких холмов свое очарование: глазу казалось, что их мягкие волнистые линии колеблются, двигаются, особенно когда тень облаков ложилась на них. Их жаркое, сухое дыхание пьяняще наплывало на человека, их краски успокаивали и радовали глаз.
В старину здесь жили воинственные, крепкие люди с патриархальными порядками, которые постепенно сменились обычными отношениями помещиков, богатых навабов, маликов, ахундов и крестьян, захваченных цепкими лапами феодалов и ростовщиков. Юсуфзаи, населявшие эти места, много лет защищали свою свободу. Каждый мужчина, каждый юноша был у них воином. Есть еще старики, помнящие пограничные войны с красными мундирами, но сегодня и в эти места пришло новое, и это новое было и в железном мосту, перекинутом через непокорную реку у Чакдары, и в деревенской школе на открытом воздухе. Фуст долго смотрел на маленьких школяров, сидевших прямо на земле, вокруг них стояли их маленькие сандалии, избитые о горные тропинки. На головах у них были войлочные шапки с загнутыми краями. Учитель, тонкий, как кузнечик, в черном сюртучке и белых брюках, с крестьянской войлочной шляпой на голове, писал на доске. Школьники постарше сидели на другом конце поляны. И там учитель объяснял им урок, а за его спиной вставали горы, которые, казалось, хотели заглянуть в учебник, чтобы узнать, чем это интересуются маленькие горцы.