Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 111)
Брагинский покорился своей участи. Конечно, никакой позвоночник у него сломан не был. Просто он смертельно устал, да и не он один.
Мы мчались по пустыне, и день начал склоняться к вечеру. Я смотрел на Луговского. Он ехал молодцом, сидел в седле как надо. Я не знаю, занимался ли он раньше верховой ездой, но это пустынное испытание он выдерживал хорошо. Мало того. Когда дали пустыни начали становиться розово-фиолетовыми, какой-то красноватый отблеск лег на пески, темные полосы тюльпанов стали сливаться все больше и больше, я взглянул на Луговского и у видел такое лицо, что сейчас же подъехал совсем близко. Наши кони зашагали рядом.
Он смотрел какими-то расширенными глазами, точно видел перед собой что-то необыкновенное, что надо запомнить во что бы то ни стало. Такое лицо может быть у поэта, когда он остается один и первые строки стихов уже бьют в виски и просятся на бумагу.
Здесь не было бумаги, и, может быть, Володе ничего не хотелось записывать в эти минуты. Но то, что пустыня входит в его сердце, — это было видно; то, что он становится поклонником этих красок, этих просторов, я видел совершенно ясно.
Он повернулся ко мне:
— Я еще не знаю ничего, но я должен сказать — все это мне безумно нравится… Как это удивительно, не правда ли? Я готов так ехать весь вечер, всю ночь…
И тут же он, чтобы прервать слишком серьезное волнение, вполголоса стал напевать ту песню, что он пел, когда его просили спеть на дружеской пирушке, после тостов и стихов. Он пел, и его голос разносился по предвечерней пустыне, звуча странно и неожиданно:
3. Дыхание Азии
Когда наш отряд с высокого берега увидел мутные, тяжелые, шафранные воды реки, я уже не помню, кто первый пустил своего коня прямо по откосу вниз. За ним последовали остальные.
Кони бахали в реку, и скоро весь отряд плыл вразброд, с криком, гамом, шумом, наслаждаясь неожиданной прохладой. Все радовались, что выбрались к железной дороге, к хорошему ночлегу, но это было только полдороги до Кушки, только половина нашей верховой экспедиции.
Тут же перебравшись на другой берег, всадники бросились к небольшому дому, где под навесом было так уютно и где можно было попросить у хозяйки воды. А какая-то пожилая женщина в платке с самым серьезным видом вынесла из комнаты ведро, полное холодной, свежей воды.
— Вот в самый раз! — закричали путники. — Дайте, товарищ, попить. Горло треснуло от жары…
— Лошадям дать, — не слушая, сказала женщина. — Это можно…
— Как лошадям?! — воскликнул Брагинский. — Тут же люди, тетушка, им вперед…
И он уже вынул кружку, но женщина отступила и, прикрыв тряпкой ведро, строго сказала:
— Пить-то нельзя никак…
— Почему? — все невольно подвинулись к женщине.
Она стояла немного смущенная, оглядывая всех печальными глазами.
— Да это же младенца мыли сейчас… мертвого, помер сегодня… как же можно такую воду?.. У стрелочницы помер, — сказала она и пошла с ведром по лесенке во двор. Там, размахнувшись, выкатила она в пыльные кусты все ведро и стояла, не оборачиваясь.
Мы молча пошли от домика. Коней вели красноармейцы-коноводы. Вдали загудел поезд. И тут наши друзья оживились неслыханно, как будто посвежели сразу, и сразу к ним вернулось хорошее настроение.
— Мы едем в Кушку! — закричали они, и это был довольно согласный хор.
— Позвольте, позвольте! — кричали мы с Володей. — Как же вы сядете без билетов? А билетов вам никто не даст — нужен пропуск.
— А мы сядем и без билетов, — отвечали нам.
Поезд уже подходил, и все наши друзья устремились в вагоны.
Мы решили остановить их все же:
— Вас арестуют контрольные…
— Пускай арестовывают! — кричали они, влезая в вагоны.
— А лошади? Куда же девать ваших лошадей?..
— А лошадей, — закричал кто-то ядовито, — можете сегодня съесть на ужин, можете продать, если всех не съедите.
И кто-то вежливый и ехидный уже в грохоте отходившего поезда закричал:
— До свиданья, жюльверны!
Надо сказать, что нас с Луговским за наши рассказы о природе и людях Азии прозвали в бригаде жюльвернами — старшим и младшим.
Когда так удивительно и быстро исчез наш писательский конный отряд, у нас осталось четыре свободных коня, которых нам придется завтра вести в поводу. Мы заночевали в маленьком, забытом всеми богами Чимин-и-бите.
Много у нас было самых разных ночевок в самых далеких и своеобразных уголках Туркмении, но эта ночь в Чимин-и-бите имела свое особое значение, потому что многое мы увидели в эту ночь и о многом переговорили с Володей.
Жаркая, душная ночь, наполненная лязгом несметных полчищ цикад, обступила нас. При свете толстой железнодорожной свечи на пункте по охране животноводства всю ночь толпились люди, и местные и проезжие. Шла посевная, образовывались и распадались наспех сделанные колхозы. Было много поводов для полуночной беседы, и все, сидя и лежа, говорили с жаром обо всем, что происходило в жизни.
Мы сидели, жадно слушая эти беспорядочные, жаркие речи, полуночные рассказы о кочевниках, басмачах, баях, джемшидах и белуджах. Сами вступали в спор, сами рассказывали о том, что видели, о Москве, о многом, что интересовало наших собеседников. В комнате было душно. Конные разведчики спали, расстелив попоны на полу. Пограничники ушли спать к лошадям, которые были за домом. Слышно было в тихую минуту, как они жуют овес и мирно, шумно вздыхают.
Вдруг Володя заметил радиоприемник. Не прошло нескольких мгновений, как мы слушали Москву. Было странно лежать в тесной комнатке, затерянной в пустынной стране, и слушать далекие голоса, песни, сообщения. Вдруг Володя вскочил, как ударенный током. Радио сообщило, что началось восстание индийских горных племен в Пешаваре. Это было необычайно уже потому, что Пешавар был ближе к нам, чем Москва, что это знаменовало новую победу восставших против вековечных угнетателей, что это сделали именно гордые патанские племена — моманды и афридии, не раз уже восстававшие с оружием в руках. В историческую ночь ночевали мы в Чимин-и-бите. Мы не могли сидеть в комнате. Мы вышли за ворота. Ночь вспыхивала какими-то далекими всплесками, какие-то гулы катились на горизонте. С юга тянуло жаркой, томительной сушью. Неистово гремели цикады. Володя стоял, высоко подняв голову, широко дышал всей этой огромной раскаленной ночью. Он сказал:
— Вот оно, дыхание Азии. Только теперь я понял, что это такое — дыхание Азии!
4. Черная молния
Из пустыни, где вместе с суровым, бесстрашным пограничником товарищем Шкильтером мы были в гостях у последнего белуджского хана, мы вернулись в Иолотань — симпатичный, зеленый, легкий городок. Мы уже многое видели в Туркмении, сидели на коврах заседаний, на старых войлоках в нищих юртах; видели рождение на голой земле колхозов, живописные картины посевной, первые тракторы, первые разрушенные дувалы, первые общие поля. Из Иолотани мы спешили добраться до Мары, где должна была собраться вся наша бригада.
Дни стояли по-настоящему весенние, полные той земной радости, какою дышала земля, омываемая быстрыми прозрачными дождями, овеянная запахами цветущих деревьев, земля обещающая, полная щедрости, и казалось, на этой земле не может быть ничего неожиданно страшного, ничего противоречащего закону жизни. Никаких тупиков, никаких мрачных закоулков, темных тайн. Все цвело и благоухало, все хотело жить полной жизнью. Всюду раскрывались широкие дороги в будущее, которое шло навстречу человеку.
Володя Луговской наслаждался радостью бытия. Он встречал прекрасных людей, талантливых, интересных строителей пустыни и весны. Он пел на вечерах свои и чужие широко известные песни. Его голос гремел по всей Туркмении. Наша бригада вносила некоторое оживление в быт тогда далекой окраины, только что начавшей свое преобразование, свое превращение в передовую советскую республику.
Мы видели, как красноармейцы привозят на седлах связанные, как снопы, связки тюльпанов из пустыни, чтобы украсить столовую, — и этот контраст воина и ослепляющих, ярких цветов подчеркивал, что мы живем во времена мирного, красивого труда.
Когда мы видели, что даже пустыня покрыта коврами незабудок, старые стены и купола мечетей красны от маков, все живое радуется и ликует, — нам становилось уютнее и спокойнее на свете. Черепахи и те издавали какие-то песенные звуки в пору своих любовных игр, лисы учили своих маленьких ходить на водопой, старые горные козлы показывали маленьким козликам, как надо прыгать через горные щели, верблюжонок танцевал у ног матери, и верблюдица умиленно смотрела на него… В такие дни нам не приходила никакая мысль об умирании, об исчезновении, об отчаянии и безвыходности.
Конечно, на земле и весной, среди больших природных дел, были и небольшие человеческие дела. О таких делах, интересовавших нас как литераторов, и хотел рассказать нам скромный житель зеленой, виноградной Иолотани — местный зоотехник. Он хотел раскрыть нам несколько местных тайн, но так как приходить ему к нам днем было неловко, то он попросил, чтобы мы пришли к нему домой тихой, душистой, теплой ночью — попить чайку и поговорить о том и о сем.
И мы пошли к нему, так как ночь была чудесная, спать не хотелось, а послушать бывалого человека всегда любопытно. Одним словом, мы с Володей отправились в это небольшое путешествие, не лишенное оттенка таинственности.