Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 11)

— Мы хорошо пожили здесь, Даркнес.

— Да, генерал… Мне жаль одного. Разрешите говорить?

— Говорите!

— Мне жаль бросать этим русским наши ангары в Петровске. Они пойдут на дрова. Им нечего ставить в них, генерал.

— Подарите им немного дерева и железа. Это нас не разорит. Я думал выпустить нефть в море, но я убедился, что промыслы запущены донельзя. На иные вышки страшно взглянуть. Это тоже кое-что, Даркнес. Дойль! — говорит он в глубину комнаты.

Майор идет к нему легкими, мягкими шагами.

— Как плакаты, майор?

— Плакаты величиной в среднюю дверь, генерал, не меньше.

— Да, Дойль, это нужно. Пусть они не отговариваются куриной слепотой. Мы не удираем тайно. Мы умиротворили край и уходим. Наша миссия окончена. Мы честно сделали свое дело. Пусть это знают все. Мы уходим, Дойль. Что вы скажете обо всем этом?

— Я скажу: хау, хау хауилла фирхаут тахер ин Харарум…

— Что это значит, Дойль?

— Я мальтиец, генерал, и у нас хорошая поговорка: птица, как ни лети, все равно прилетит в Харарум. Мы вернемся домой, генерал. — Вдруг он говорит, меняя голос: — Вас хотят видеть две дамы… две дамы.

Тут входят Хопараки и Изабелла. Генерал кривит губу и смотрит на Изабеллу сухими глазами.

— Генерал, — пищит Хопараки, — до нас дошли слухи, что английские войска оставляют Баку.

— Да, — отвечает генерал, — вы пришли с новым заговором. Дашнакским, мусульманским, меньшевистским, большевистским, татарским, грузинским, персидским… каким еще: курдским?

— Нет, генерал! — она путается в словах. — Я хотела сказать — просить…

Она запуталась. Челюсть Изабеллы озаряется улыбкой.

— Генерал, мы пришли от женщин, имеющих счастье быть женами английских офицеров вашей армии, генерал!

При слове «армия» генерал делается мягким. Конечно, он не брал Иерусалима и Дамаска, как Алленби, не сокрушал линию Гинденбурга, как Хок, не входил в Константинополь, как Харрингтон, но Баку — это тоже столица и тоже победа.

— Эти женщины ходатайствуют перед вами, чтобы вы не разлучали их с мужьями…

— Ну что ж, — говорит генерал, совсем мягкий, как подушка, — если вы не боитесь лишиться комфорта и сопровождать доблестных людей в походе, я ничего не имею против…

— Мы, генерал…

— Я включу в эвакуационный состав еще один вагон.

— Позвольте выразить вам благодарность от всего сердца за необычайную высоту вашей души. Женщины, которые в будущем постараются быть матерями новых британцев. Англия — это честь, генерал!

— Значит, мы уедем? — бестактно спрашивает Хопараки: ее смешанная кровь бросается к щекам.

— Какие же сомнения? — говорит генерал, милостиво кланяясь. — Я сказал.

Они выходят из гостиницы. Дождь хлещет по-прежнему. Их зонтики летят наискось во тьму. Часовые смотрят им вслед, насмешливо улыбаясь.

— Дорогой Дойль, — говорит генерал, его сигара догорела, она представляет громадный кусок пепла, — дорогой Дойль, продолжаем наши дела. Итак, радиосводки Энзели и Петровска говорят…

— Борька, ты с ума сошел, ты сумасшедший, как ты ругаешься, как ты смеешь? — кричит Ксения на брата. Ему восемнадцать лет, его волосы курчавей курдючной овцы, он краснее томатного соуса. Он тоже кричит:

— А ты дура, ты дура, ты не смеешь уезжать. Мать в Тифлисе, она оставила меня за тобой смотреть, а ты уезжаешь с этими… с прохвостами, чертями.

— Борька, я тебя сейчас ударю! — кричит она со слезами. — Не смей так называть их!

— Я смею, я смею, — он хватает ее трясущиеся руки, — я понимаю этих Изабелл и Нюрок. Им терять нечего, не тот, так другой, а ты? Да знаешь ли, почему они уходят? Они разорили все и бросили. А потом завтра же будет резня. Татары и грузины нападут на армян. Большевики идут с севера. Эти всем покажут, вот увидишь. Все рабочие на их стороне, вооружены и злы, как… как… и я тоже буду с ними, и я зол, как, как… — он захлебывается, — а ты уезжаешь.

— Да, да! — кричит она, плача. — Что мне за дело до этого? Мы клялись друг другу. Лейтенант мой защитник, я ничего не боюсь. Мы будем жить в Лондоне, в тишине, и мама будет довольна.

— Твое последнее слово?

— Последнее.

Он плачет и плюет на балкон и вдруг видит на стене напротив объявление, объявление величиной с дверь средней величины. Да, об этом знают все. Да, это известно любому жителю. Громадные буквы говорят, что англичане уходят во второй раз и последний.

Борька висит на перилах балкона, раскачивается, соскакивает на улицу, перебегает ее, срывает объявление и топчет его ногами.

Тина Орлик и Изабелла бегут с последними покупками.

Два амбала перегибаются под грудой длиннейших тонких досок, буквально загромоздивших переулок. Они устали, они не могут повернуться, доски легки и упруги, но чертовски длинны. Они пружинят, как змеи. Амбалы почти рыдают, они хрипят и стонут. Их лица похожи на лица отравленных газами.

Чугунного веса человек подходит к мученикам-амбалам и подставляет свое широкое плечо с кожаной подушечкой.

— Знаешь, кто это? Знаешь, кто? — вскрикивает Изабелла. — Это сам король амбалов. Он так силен, так силен, прямо Иван Грозный. Он один подымает несгораемый шкаф.

Она бешено выставляет свою огромную челюсть и не торопится уходить, хотя амбалы уже сворачивают за угол.

— Король, король, — ворчит Тина Орлик, — они все грязны, как блохи. Воображаю, как от него пахнет потом. Азия. В Лондоне все это делают машины…

Хопараки кричит на прачку, стоя посреди разваленного имущества:

— Я же вам говорила русским языком, это безобразие, распущенность.

— Да что поделать, барыня, — отвечает прачка, — я старалась, да утюгов где взять?

— Утюгов? Заведите электрический утюг. Электрический, как у людей.

— У каких людей? — спрашивает прачка. — Что-то я не слыхала про такие чудеса.

— Не слыхала, не слыхала! — передразнивает Хопараки. — У англичан все есть.

— Англичане в Англию едут, а мы тут остаемся. От них только девчонки плачут. Да вы не печальтесь, я постараюсь. Зачем вам такая спешка-то?..

— Спешка, я завтра уезжаю.

— Далеко ли?

— В Англию. Понимаешь меня?

— В Англию? — вскрикивает прачка. — Так бы и сказали. Значит, с этими, с их главными устроились! Ну, уж я у соседки утюг выпрошу, не беспокойтесь.

Ольга Агеевна продает татарину излишки своих платьев. Маклак вертит каждую тряпку, ежеминутно сомневается, жует табак и смотрит печальными глазами низложенного султана. Ольга Агеевна торгуется уверенно и неторопливо. Они понимают друг друга. Наконец татарин, притворно кряхтя, пересчитывает деньги. Ее хозяйская душа довольна. Ничего не пропало.

Нюра жжет переписку. Ей кажется, что она заговорщица, что она и хитра, и умна, и красива, что она будет помогать мужу, будет переодеваться мужчиной и узнавать такие вещи, за которые сразу дают орден. Дым из печки идет обратно в комнату. Хозяйка кричит из соседнего окна:

— Да вы вьюшки-то откройте. Наверху там, вьюшки!

Со двора доносится хриплая отрывистая брань. Нюра выбегает на балкон и видит человека, гоняющегося с ножом за арбузом. Она глядит на него долго и жадно. Ей почему-то хочется смотреть и смотреть на него.

— Ах, да, — решает она, — так смотрят на то место, которое покидают навсегда.

Не все ли равно, куда сначала направится поезд — на юг, в Энзели, на запад, в Тифлис, на север, в Петровск, раз сердце направлено к Англии?

Случайные спутницы, случайные вещи, и потом они разлетятся, может быть навсегда. Ксения будет кататься по неширокой зеленой реке. Ольга Агеевна — принимать гостей раз в неделю. Эй, пешаварец, держи короче слова! Нюра пробирается в джунглях по тайному приказу вице-короля.

Суматоха эвакуации, какие у тебя серые крылья! Ты подгоняешь ими обезьян в солдатских платьях, солдат с обезьяньими движениями, лошадей в повозки. Лязг винтовок вверх и вниз, ржание лошадей, длиннейшие поезда, улыбающийся свежий лак вагона, все окна наглухо закрыты: приказ — не открывать.

Ну, так и есть, забыта дома зеленая сумочка, тут не хватает платка, там — нотной тетрадки. Пулеметы повернуты друг к другу — друзья в сборе на час, на них тихо шипит серый автомобиль. Мужей в вагоне нет, их место там, среди пыли, среди зеленых обивок штабных вагонов, среди приказаний и топота солдатских башмаков. Они не пассажиры, что сидят с билетом и ждут щипцов контролера. Они боги, они создали мир консервных коробок, лиэнфельдовских винтовок, пулеметов, броневиков, приказов, осадных положений и придумали на седьмой день апофеоз мироздания — эвакуацию. Вагон запирают, сигнал отъезда звучит в ушах: в Англию, в Англию, в Англию.

Поезд раскачивается, заборы, прощайте, водокачки, прощайте, прощайте, семафоры. Болты скрежещут, вагоны идут вбок, переходят на другой путь, на третий, лабиринт путей увлекает поезд, их так много, что, наверно, у машиниста кружится голова. Кто скажет — англичанин ли он? Остановка: все смотрят друг на друга, толчок, снова толчок, скрежет, веселые колеса насвистывают походные песенки. Обезьяны смотрят в окна, чешутся и подпевают колесам. Как жаль, что нельзя опустить раму окна. Свисток. Остановка.

Желтая пыль бьет в стекла. Двери заперты. Снаружи лязганье, свистки и шум. Вагон неподвижен, как водокачка, глупая водокачка, тебе это кажется.