Николай Телешов – Московская старина: Воспоминания москвичей прошлого столетия (страница 48)

Мы сначала отправились в Большой театр. Взяли там райскую ложу* за четыре рубля пятьдесят копеек, а на остальные деньги пошли кутнуть в трактир Тестова. Мы забрались кверху, «под машину», и спросили себе двадцать порций рубленых говяжьих котлет с горошком.

Половые от удивления вытаращили на нас глаза (судя по их изумленным лицам, можно было догадаться, что такие оптовые гости у них бывали не часто). Но после некоторых колебаний они пошли исполнять наше требование. Через полчаса нам подали целую гору горячих котлет. Мы с жадностью начали их уничтожать. Когда мы съели их более половины, кто-то из нас заметил, что котлеты приготовлены не из свежего мяса. Стали нюхать остатки. Они действительно оказались с душком… Мы начали протестовать. К нам подошел распорядитель и, убедившись в правильности нашего замечания, приказал убрать остатки и подать двадцать порций свежих котлет, которые мы все съели и пошли на представление…

Через четыре года, на целый год ранее обусловленного срока, хозяин произвел меня в приказчики и назначил мне жалованье в месяц двенадцать рублей пятьдесят копеек. Этим неожиданным производством я был очень обрадован. Мне казалось, что я сразу вырос на целую голову и стал солидным человеком.

Из своего маленького жалованья я ухитрялся посылать моей бедной матери ежемесячно по семьдесят пять копеек.

Через год мне прибавили жалованье. Я стал получать в месяц двадцать рублей. Но они у меня расходились так же незаметно, как и двенадцать рублей пятьдесят копеек. Затем я получал тридцать, сорок и пятьдесят рублей; тогда я посылал своей матери по пять, десять и пятнадцать рублей ежемесячно.

Остальные деньги незаметным образом тратил на себя.

Каждый день к нам в магазин приезжал «дедушка».

Садился на видном месте около выставки чемоданов, открывал библию и читал два-три часа вслух, громким дребезжащим старческим голосом.

Многие покупательницы, услышав необыкновенное чтение вроде: «сице, абие, изыдох…», с ужасом спрашивали нас: «Что это у вас, покойник? По ком это у вас читают псалтырь?»

Мы отвечали, что у нас все живы. Читает, мол, хозяин библию, для спасения души. Дамы с удивлением смотрели на страшного чтеца, который продолжал свое чтение, не обращая ни малейшего внимания на покупателей.

Иногда «дедушка» засыпал за чтением. Из озорства, чтобы не дать ему насладиться приятным сном, мы начинали стучать и хлопать ящиками. Старик просыпался, кряхтел и посматривал на нас злыми и недовольными глазами.

Однажды, в летний жаркий день, от этого чтения вместе со стариком и мы все крепко заснули. Я сидел и спал на диване, а приказчик с мальчиком пристроились на ящиках за прилавком. В это время вошла в магазин покупательница и, увидев спящих, крикнула:

— Послушайте!

Я вскочил с дивана и чуть было не упал на нее, так как во время сна у меня судорога свела одну ногу, и я не мог встать на нее.

Держась за диван и махая одеревенелой ногой, я спросил даму, что ей угодно. В этот момент к нам подошел старик и назвал меня канальей. Он проснулся первым и видел, как мы спали.

Дама, очевидно, испугалась при виде этого чудовища и быстро вышла из магазина.

Старик после этого долго нас ругал.

Ежедневным чтением библии этот чтец нам страшно надоел. Мы придумывали разные способы, чтобы выкурить его из магазина. Но сделать это нам не удавалось. Целый год «дедушка» читал у нас библию; затем, очевидно, ему самому надоело это занятие. Он перестал к нам ездить и перекочевал опять в лавку в Ножовую линию. Этому событию мы были очень рады.

На масленице в прощеное воскресенье* в доме Заборова во исполнение древнего обычая происходило прощание с хозяевами. В этот день вечером все хозяева и служащие собирались в хозяйской столовой. Старик Заборов с хозяйкой садились рядом в кресла. К ним подходили по очереди и кланялись в ноги сначала сыновья, за ними женская прислуга, а затем и остальные служащие. Кланяясь, мы произносили: «Простите меня, дедушка». Потом прикладывались к его щеке, а у хозяйки целовали руку.

«Дедушка» после этого приказывал каждому из нас разинуть рот и дышать ему в лицо. Он это проделывал для того, чтобы найти пьяного и сделать ему тут же должное внушение. А так как в этот день большинство приказчиков и старших мальчиков, по обыкновению, были пьяные, после земного поклона они с трудом поднимались на ноги, покачиваясь, подходили к «дедушке» и, широко разевая рот, громко дышали «в себя». Внутренние дыхания почти всегда сходили благополучно, так как в этот день хозяин бывал не особенно строг.

В 1812 году, как известно, две трети Москвы было уничтожено пожаром.

В Китай-городе пожаром были уничтожены все дома, множество лавок и разграблен и сожжен до основания Гостиный двор. Последний был возобновлен в 1814 году, в том виде он просуществовал до 1886 года, когда за ветхостью был сломан, и на его месте теперь построены красивые (но для торговли не совсем удобные) здания Верхних торговых рядов. При их постройке главное внимание было обращено на наружный фасад и внутреннее устройство трех крытых галерей, с таким же числом поперечных проходов. Правда, строители в этом отношении достигли своей цели; фасад и галереи вышли довольно стильны и красивы, но при этом было упущено из виду самое главное — устройство торговых помещений, удобных для торговли, а не только для одного вида. Благодаря этому в Верхних торговых рядах магазины в первом этаже вышли с низкими потолками и сжатые со всех сторон колоссальными каменными столбами и арками. В магазинах мало воздуха и света и еще меньше удобства. Зато магазины во втором этаже, то есть там, где покупателей никогда не бывает, сделаны вышиной двенадцать аршин. Покупатели во второй этаж не ходят, потому что винтовые чугунные лестницы внутри магазинов настолько узки и неудобны, что по ним не каждый может ходить…

Во время последней перестройки Верхних торговых рядов на Красной площади, у кремлевской стены, были поставлены временные железные балаганы, куда и предложили перейти торговцам, но купцы упорно не хотели уходить из рядов, с своих насиженных мест. Тогда административной власти пришлось прибегнуть к принудительным мерам. После довольно продолжительных переговоров и отсрочек в одно прекрасное утро, когда в Гостином дворе были открыты все лавки, в ряды явилась полиция и приказала рядским сторожам немедленно заколотить проходы и двери в Ножовую линию и в ряды Узенький и Широкий… Купцы, не ожидавшие таких крутых мер, были настолько поражены слишком энергичным распоряжением полиции, что в первое время не знали, что нужно делать, кого просить. Телефонов тогда не было. Решено было немедленно ехать к генерал-губернатору и обер-полицмейстеру с просьбой отменить распоряжение полиции и дать возможность купцам перебраться в железные ряды без принудительных мер. Но ввиду того, что купцам уже была сделана не одна, а несколько отсрочек, просьба их не была уважена…

Некоторые купцы считали себя разоренными и сошли с ума. Один из них, некто Солодовников, зарезался в Архангельском соборе… На другой день купцы из заколоченных трех рядов начали быстро перебираться в железные балаганы. Спустя две недели таким же образом выселили следующие три ряда, а затем и остальные.

В семидесятых и восьмидесятых годах на московских улицах не было никаких магазинов, исключая булочных, овощных и табачных лавок. Поэтому за каждой мелочью приходилось посылать «в город»…

Между Владимирскими и Ильинскими воротами, в китайской стене с внутренней ее стороны лепятся маленькие, низкие и узкие лавчонки, торгующие разным старым хламом.

Эта местность называется Старой площадью. Здесь ранее помещалась знаменитая толкучка. Это был один из оригинальнейших уголков старой Москвы. Между Владимирскими и Проломными воротами* имеется маленькая площадка, на которой с самого раннего утра и до поздней ночи толпилось множество различного [люмпен-] пролетариата. Это сборище бывших людей похоже было на громадный муравейник; густая движущаяся толпа имела здесь представителей всех сословий: тут были князья, графы, дворяне, разночинцы, беглые каторжники, воры, дезертиры, отставные солдаты, монахи, странники, пропившиеся купцы, приказчики, чиновники и мастеровые; тут же находились бывшие «эти дамы» самого низкого разряда, странницы и богомолки с котомками, деревенские бабы, нищенки с детьми, старухи и пр.

Среди толпы шныряли ловкие и опытные барышники, скупавшие из-под полы краденые вещи.

Но главным перлом этого почтенного собрания была так называемая «царская кухня». Она помещалась посредине толкучки и представляла собой следующую картину: десятка два-три здоровых и сильных торговок, с грубыми, загорелыми лицами, приносили на толкучку большие горшки, в простонародье называемые корчагами, завернутые в рваные одеяла и разную ветошь.

В этих горшках находились горячие щи, похлебка, вареный горох и каша; около каждого горшка, на булыжной мостовой, стояла корзина с черным хлебом, деревянными чашками и ложками.

Тут же на площади, под открытым небом, стояли небольшие столы и скамейки, грязные, всегда залитые кушаньем и разными объедками. Здесь целый день происходила кормежка [люмпен-] пролетариата, который за две копейки мог получить миску горячих щей и кусок черного хлеба. Для отдыха торговки садились на свои горшки. Когда подходил желающий есть, торговка вставала с горшка, поднимала с него грязную покрышку и наливала в деревянную чашку горячих щей. Тут же стояло несколько разносчиков с небольшими лотками с лежавшими на них вареными рубцами, печенкой, колбасой и обрезками мяса и сала, называемыми «собачьей радостью». Эти продукты [люмпен-] пролетариат покупал для закуски, завертывал в грязную бумагу, клал в карман и шел с ней в кабак.