Николай Свечин – Секретные люди (страница 12)
После этого Пржевальский занялся Верхним Сарыкамышем, значительная часть которого отошла к противнику. Командир саперов полковник Нагорский заминировал самую значительную постройку и взорвал ее. Большинство аскеров погибло, а те, кто уцелел, сложили оружие вместе со своим полковым командиром.
Бои последних двух суток, особенно окончившаяся катастрофой ночная атака, сломили дух наступающих. Появление у русских дивизиона тяжелой артиллерии стало неприятным сюрпризом. Турки пали духом. У них закончился провиант – взяли только на дорогу, а остальное рассчитывали пополнить на складах Сарыкамыша. Плохое обмундирование привело к большому числу обмороженных. Небоевые потери почти сравнялись с боевыми. Конский состав остался без фуража, и лошади от голода отгрызали друг другу хвосты…
Один только Энвер-паша не унывал и желал продолжить штурм. Он не знал, что творилось в Меджингерте, в штабе Сарыкамышского отряда.
Как только Мышлаевский умчался прочь на резвом авто, Юденич вступил в разномыслие с Берхманом. Тот был старше в чине и формально руководил операцией. Генерал от инфантерии собирался выполнить приказ сбежавшего начальника, бросить Сарыкамыш на произвол судьбы и пробиваться со своим корпусом по патрульной дороге к Карсу. Генерал-лейтенант Юденич послал к нему с секретным донесением своего начальника разведки. В нем Юденич сообщал, что не отступит ни при каких обстоятельствах! Он отменил в своем корпусе приказ Мышлаевского и предложил Берхману поступить так же. То есть поддержать гарнизон Сарыкамыша и потом разделаться с зарвавшимся противником. Юденич разработал новую операцию, удивительную по своему замыслу: он решил окружить тех, кто окружил его. Умный и талантливый полководец понял, что силы вражеских корпусов на исходе. И пора переходить в контрнаступление.
18 декабря уже довольно поздно, в одиннадцатом часу, турки вновь ринулись в атаку из Турнагельского леса. Русская артиллерия их отбила с большими потерями, до огневого боя пехоты дело не дошло. Через час началась вторая атака и тоже была отражена одной лишь артиллерией. Казалось, османы выдохлись. Но затем с криками «алла!» они бросились на Верхний Сарыкамыш в третий раз. Вперед пошли густые цепи в синих шинелях и красных фесках. В этот момент из ущелья со стороны Износа выползло огромное облако и заволокло котловину. Туман был такой, что хоть режь его ножом! Видимость на четверть часа сделалась нулевой, пушки с обеих сторон замолчали. Но стали яриться винтовки и пулеметы. Русские вышли из окопов и атаковали противника. Вдруг они услышали стрельбу у себя в тылу. Один смелый табор[54] воспользовался случаем и прорвался к многострадальному железнодорожному вокзалу. С большим трудом резерву удалось перебить врага и освободить станцию. Из домов железнодорожников упрямых турок выкуривали до самого утра…
Когда туман рассеялся, наши пушкари увидели отступающие к лесу синие цепи и открыли им в спину бешеный огонь.
Больше в тот день активных действий не было.
Энвер-паша понял, что проиграл и надо спасать остатки 3-й армии. В ночь на 19 декабря он отослал в тыл все знамена и регалии и сам со штабом через Бардузский перевал отправился в 11-й корпус. Тот должен был активно атаковать отряд Юденича, чтобы два других корпуса успели выскочить из западни. Которую сами же себе и устроили…
Генерал Пржевальский отдал своим войскам другой приказ: обойти 9-й и 10-й корпуса и захлопнуть им дверь перед Бардузом. Туркестанские стрелки и 155-й Кубинский полк должны были атаковать в направлении на Гусен-Ага-Юрт и там повернуть на запад. Остальные части прорывались через Турнагель.
Николай Лыков-Нефедьев продолжал временно командовать восьмой ротой туркестанцев. Ускоренным маршем колонна дошла до поворота к балке Кизил-Чубух-Дере, за которой открывался путь на перевал. Тут она развернулась в боевой порядок и вступила в огневую связь с противником. Османы успели возвести наносные окопы[55]. Они решили умереть, но спасти от окружения 9-й корпус. Завязался необычайно упорный бой. Только Кубинский полк потерял в нем 300 человек убитыми и 1200 ранеными.
18-й стрелковый получил приказ захватить высоту Гель. Его фланг попал под убийственный косоприцельный огонь. Николай вывел свою роту – в ней осталось пятьдесят штыков – на обходную тропу. Поднявшись к строениям молоканской кочевки, они увидели прямо перед собой турецкую батарею из четырех горных орудий. Прислуга суетилась, подтаскивая снаряды, молодой офицер покрикивал на них. Было ясно, что артиллеристы постановили биться до конца, а не драпать, бросив орудия…
Минута была жуткая. До батареи оставалось сто саженей – дать залп они успеют. Лечь в снег и положить расчеты из винтовок? Туркестанцев добьют вторым залпом.
Поручик обернулся к солдатам и крикнул:
– Атакуем бегом! Как только они изготовятся – бросимся в снег. Картечь пролетит над головой, после этого встаем и чешем дальше. Второй залп лавашники дать не успеют. Ну – за мной!
И он первым побежал на батарею. Про себя Николка напевал, чтобы было не так страшно, старинную песню:
Туркестанцы поддержали командира и бросились в штыки. Слева от Николая несся Титов, справа – Тупчий. Когда турецкий офицер махнул рукой, поручик крикнул:
– Ложись!
И бросился лицом в сугроб, подавая пример другим. Жахнуло так, что пелена снега взлетела вверх и закрыла противника. Картечь с казачьим улюлюканьем пролетела над нашей пехотой.
– Вставай! Бегом!
Лыков-Нефедьев прорвался сквозь снежную завесу и увидел прямо перед собой пушки. Молодой тегнем[56] с искаженным лицом целился в русского из «манлихера». Пуля пролетела над ухом. Турок отбросил пистолет и взялся за саблю – сдаваться он не собирался. Даже жалко было убивать такого храброго противника! Но ведь тут кто кого… Поручик выхватил шашку с кинжалом и прыгнул на командира батареи. Завязался короткий сабельный бой. У тегнема не было кинжала. А у поручика был, и он заколол артиллериста. Вокруг звенело и кричало, в рукопашной схватке бывает такой момент, когда люди как бы сходят с ума.
Через минуту все было кончено. Николай осмотрелся: трупы номеров расчетов лежали повсюду, в плен не захотел никто. Но и от роты туркестанцев осталось всего два десятка стрелков. А из ляжки поручика бойко хлестала кровь. Кто и когда его ранил, он не заметил. Не до того было, когда в тебя летит картечь или целит клинок. А теперь силы уходили из офицера, и стремительно. Он сел на пушечный лафет и крикнул:
– Герасим!
– Здесь! – подскочил денщик и всплеснул руками: – Эх, египетский черт! Как же это?!
Тупчий зашелестел санитарным пакетом. Подбежал Титов, тоже охнул и принялся помогать. Потом они вдвоем на бурке потащили своего командира вниз. Герасим время от времени останавливался, проверял повязку и ободрял поручика:
– Захват пушек – это же вам по статуту обязаны дать орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия! А я что говорил?!
Через час Чунеева доставили в рабочие бараки строившейся в мирное время железной дороги. Сейчас они были превращены в полковой перевязочный пункт. Хирург осмотрел рану и сказал:
– В говядину навылет! Кость не задета, это очень хорошо. Но надо промыть. Сейчас будет больно – держитесь. Эфир весь вышел…
Он сунул в пулевой канал ланцет, и Николай потерял сознание.
Глава 4
Дела штабс-капитана Павла Лыкова-Нефедьева
С началом войны почти весь Огенквар[57] был разогнан по фронтам, в действующие армии. Генерал Монкевиц, глава военной разведки, ушел начальником штаба 30-го армейского корпуса. Полковник Самойло, непосредственный начальник Павлуки, уехал в Барановичи, в Ставку. А Лыкова-Нефедьева направили в штаб 14-й кавалерийской дивизии вторым старшим адъютантом. Первым мог быть только офицер с академическим знаком. Он отвечал за планирование операций и являлся правой рукой не только начальника штаба, но и начальника дивизии. Таким числился Генерального штаба капитан Шапошников. Борис Михайлович оказался строгим дисциплинером, но хорошим товарищем и отличным офицером. Павел многому у него смог научиться.
Начдивом 14 дивизии перед самой войной был назначен генерал-лейтенант Новиков – пассивный малообразованный человек, отдавший все вожжи по управлению дивизией начштаба полковнику Дрейеру. Этот полковник обладал военной жилкой, которой хватило бы на двоих. Волевой, храбрый, решительный, он имел один существенный недостаток. Дрейер из всех видов боя предпочитал наступление. И не очень считался с соотношением сил, наличием резервов и другими мелочами…
Дивизия уже успела получить боевое крещение. Правда, ее противниками до сих пор были австрийцы, которых полки Новикова научились побеждать. Но скоро обещали подтянуться германцы – совсем другой коленкор.
Павел на правах второго старшего адъютанта выполнял обязанности по инспекторской части. Движение личного состава, обучение пополнения, допрос пленных, составление отчетности наверх. Когда Шапошников увидел, как штабс-капитан раскалывает самых замкнутых пленников, он поручил ему агентурную разведку. Еще новичок исполнял обязанности командира конно-саперной команды.
Команда главным образом занималась связью. В дивизию входили четыре полка: Митавский гусарский, Малороссийский драгунский, Ямбургский уланский и Донской казачий – все под номером четырнадцать. И две конные батареи – 25-я и 21-я. Всего вышло 24 сотни, 8 пулеметов и 16 полевых орудий. С началом войны Новикову подчинили также 14-ю, 15-ю и 16-ю пограничные бригады, общим числом 10 конных сотен. Кавалерии стало много, но нужна была и пехота. И штаб корпуса придал дивизии 72-й Тульский пехотный полк. Таким составом дивизия и дралась с противником.