Николай Свечин – Подельник века (страница 8)
– Понятно… Есть у меня один человечек… Если на телеге, да с ветерком… Вы как, еще с полчаса продержитесь?
– Не знаю!
– Так вот, он вас и подлечит, и сохранит в тайне сам факт вашего пребывания и от бывших подельников по банде Свинова, и от полиции…
– Хорошо, давайте быстрее уже! – Ратманов подпирал столб из последних сил, в глазах стояли уже не один, а двое Двуреченских, особенно добивали головокружение и тошнота.
Двуреченский свистнул ближайшего извозчика. И даже для верности перекрыл тому дорогу. Мужик на облучке спустил вожжи и подозрительно вгляделся в загибающегося Ратманова – кого ему черт принес? Но после непродолжительных пояснений чиновника для поручений, продиктованного адреса и, главное, звонкой монеты перетащил раненого к себе на телегу.
Двуреченский тоже помогал, но как-то посредственно, чуть ли не брезгливо… А не чужой ведь был человек! Ратманов даже возмутился:
– Двуреченский, вы меня поражаете…
– Чем?
– Да всем… А сами куда? В таком виде? Со мной отлеживаться не поедете?
– Нет.
– Это как понимать? А вдруг вас схватят?
– Кто меня схватит? Я чиновник для поручений Московской сыскной полиции. И сам кого хошь схвачу.
Тут уже у извозчика на лоб полезли глаза:
– Ваше благородие, так, может, это… монету-то вернуть?
– Цыц, оставь себе. – Двуреченский с «нижними чинами» был суров, но, как говорится, и справедлив. – Доставишь этого, куда я сказал, и если хоть один волос…
– Этого… – Ратманов все никак не мог привыкнуть к удивительной метаморфозе, произошедшей с Двуреченским. Тот будто на самом деле забыл о работе в Службе эвакуации пропавших во времени и помнил лишь свою временную должность в московском сыске образца 1912 года… Даже под страхом смерти не признался. М-да…
– Доставлю в лучшем виде-с! – пообещал дореволюционный бомбила.
– Вот и славно. – Двуреченский уже хотел уходить, но Ратманов еще кое-что спросил напоследок:
– Мы увидимся?
– Кто знает, – был ответ.
– А деньги Лодыге? Вы же дали слово дворянина!
– Мало ли что я ему дал, дураку. Спас жизнь нам обоим, и ладно. Скажи спасибо, Гимназист…
После чего чиновник свистнул другого извозчика и немедленно унесся куда-то по своим делам. Дай бог, не сдаст, а Ратманова, соответственно, не посадят.
Хозяина деревенского дома на северной окраине Москвы, примерно там, где потом построят телецентр, звали Степан, по отчеству тоже Степанович, но все называли его Кольщиком. Бородатый дядька был улыбчив и обходителен, в целом производил впечатление скорее «божьего одуванчика», чем разбойника. Но энное количество лет назад тоже имел проблемы с законом, от которых, по-видимому, его и отмазал Двуреченский. С тех пор хозяин остался чиновнику для поручений должен.
Для раненого Ратмана определили едва ли не лучшую комнату на солнечной стороне дома. Уложили на высокую кровать с мягкой периной. Отмыли и перевязали, сообщив, что пуля прошла навылет. После чего принялись закармливать разными вкусностями.
А когда попаданец в достаточной степени оклемался, день на шестой, он уже и сам начал интересоваться жизнью вокруг.
– Скажи, Кольщик, а откуда ты знаешь Двуреченского, Викентия Саввича?
– О, то долгая история, и он не очень любит про нее вспоминать… – Бородач загадочно усмехнулся.
– Но все-таки? – не унимался Ратман. – Я тебе про себя все рассказал, теперь ты расскажи.
– Да что рассказывать… – продолжал хозяин дома, делая гостю перевязку, одну из последних. – Служили вместе…
– Служили вместе? Это где же?
– Где-где? В полиции. А то где ж?
– Так ты бывший полицейский?!
– Не совсем так…
– Тогда кто ж?
– Эх, Георгий, под монастырь ты меня подведешь… По молодости связался я, значится, с дурным окружением. Было мне не больше осьмнадцати или двадцати годов, не понимал еще ничего, не знал, с кем дружить должно, а с кем и не можно… Ну и раз пошли на дело. Первое мое. Все успели побежать, а я замешкался. Вернее, на стреме стоял и думал, что важная роль у меня, ну ты понимаешь… А оказалось, что и не было у меня никакой роли. Запросто так попался, когда все остальные ушли.
– И что дальше?
– А что дальше? Упрятали меня в тюрягу. А бывшие друзья-подельники даже и носа своего не показали. Забыли про меня там.
– А ты?
– А я вышел. Ну и не знал, куда податься. Семья далеко. Да и не примет обратно. Батя был строгий. Да и из дома я ушел в осьмнадцать, что ли, лет…
– И встретил Викентия Саввича?
– Ну не совсем сразу, ну да…
– И он предложил работу в полиции?
– Ну не совсем так, говорю ж! – Кольщик впервые продемонстрировал легкое раздражение.
– А как?
– Осведом он меня сделал…
– То есть запустил обратно в банду, но чтобы ты работал уже на полицию?
– А вот об этом знать тебе уже не должно, – почти ласково заключил хозяин дома, дополнительно укутал попаданца теплым одеялом и вышел из комнаты.
Зализав раны, Георгий захотел снова увидеться с Двуреченским. Но тот, кто бы сейчас ни сидел в его теле, вернулся к своей излюбленной практике – пропадать, недоговаривать, появляться только там и тогда, когда и где сам того пожелает.
Что оставалось делать? Одним из незакрытых гештальтов[10] был клад старообрядческой общины, частью которого Жора не по доброте душевной, но по необходимости едва не поделился с Лодыгой. Нужно было проверить, на месте ли деньги?!
Георгий сел на трамвай и отправился на юго-восток тогдашней второй российской столицы, в район Рогожского старообрядческого кладбища, или в просторечии – Рогожки.
Дежавю? Отнюдь. Мы действительно уже были там вместе с Ратмановым и прежним Двуреченским. Чиновник по поручениям при главе московского сыска оказался тогда еще и ушлым дельцом. Вот примерно такой разговор состоялся у них незадолго до возвращения Юры Бурлака в будущее и повторного пришествия в тело Ратманова в прошлом…
– Про Николая Александровича Бугрова слышал?
– Ну вроде читал что-то… у Горького.
– Ну так вот. Бугров умер в прошлом году. Детей у него не было, и состояние по завещанию отошло сестрам, Еннафе и Зиновее. Главное богатство составляли паи Товарищества паровых мельниц Бугрова. А еще имелись доходные дома, вклады в банках, фамильные леса. Ну и конечно, закрытая часть, не попадающая ни в какие списки Forbes… Николай Александрович до самой смерти был главой старообрядцев-кержаков беглопоповского согласия. И в секретной части завещания отдал свою тайную кассу на Рогожу, одноверцам… В казне три миллиона рублей. А я хочу их украсть и присвоить. Помоги мне – и получишь свою долю!
Пока Георгий приходил в себя, не веря, что слышит все это от одного из самых высокопоставленных полицейских чинов Москвы, Двуреченский продолжил:
– Слушай дальше! Я все продумал. Деньги секретные, официально их не существует. Если мы их сопрем, староверы даже в полицию не смогут обратиться. Сообразил? Налоги с них не уплачены, дарение через нотариуса не оформлено…
– А если все-таки обратятся?
– Если придут к Кошко, то Аркадий Францевич дознание, скорее всего, поручит мне. Рогожская часть входит в мой участок. И я стану ловить самого себя! Понятно, с каким результатом.
Также Двуреченский рассказывал, что половина этого «схрона» состоит из доходных бумаг, акций и облигаций на предъявителя. Все это чиновник собирался как можно быстрее обернуть в «более ликвидные активы», как он говорил. Вторую же половину составляли банковские билеты. Их также предстояло «переформатировать» в золото.
Но имелся и остаток примерно в двести тысяч, который тогда лежал на цокольном этаже крупнейшего храма старообрадцев – Покровского собора, или собора Покрова Пресвятой Богородицы на Рогожском кладбище. Уже эта часть была в золотых червонцах, разложенных поровну на девять мешков. А 200 тысяч золотом – это 172 килограмма металла…
– Сто семьдесят два кило золотишка… На какую сумму это потянет в две тысячи двадцать третьем году? – спросил Георгий тогда.
– Я уже все посчитал, – спокойно доложил губернский секретарь. – На миллиард!
По задумке прежнего Двуреченского, рогожцы должны были подумать, что воры увезли сокровища на телеге. Но на самом деле подельники собирались взять только сундуки и один мешок. А остальные восемь просто перетащить в другой угол, где тоже было полно всякого хлама. Никому и в голову бы не пришло искать похищенное в том же подвале!
В итоге план Двуреченского как будто даже сработал. Но когда уже в 2023-м капитан Бурлак проник в подвал Покровского собора, с бьющимся сердцем включил фонарик в мобильном телефоне и нашел заветный угол… Оказалось, что вместо восьми упитанных мешков остался лишь один, да и тот неполный.