Николай Свечин – Подельник века (страница 5)

– И все?

– В местах скопления зевак устроим особые пропускные пункты. Там будем смотреть все приглашения и пускать только тех, у кого они законным образом оформлены, а остальных отсеем. Заодно проверим толпу – нет ли в ней пьяных или людей возмутительного поведения, кто может учинить скандал. Помимо официальных чинов всех полиций, в фильтрации зевак задействуем максимальное количество переодетых агентов в штатском, на которых особая надежда. Филеры, секретные осведомители и добровольцы! Когда начнут напирать тысячи и тысячи, тут-то и постараются сунуться в толпу злоумышленники. Затрещат сюртуки и зипуны. Ругань, давка, все как обычно. И могут смести пропускной пункт. Поэтому нужен резерв, войска и городовые, кто покрепче…

– Ясно! – остановил докладчика Булыгин. Пробыв десять месяцев в должности министра внутренних дел, он тоже считал себя крупным специалистом по безопасности. – Вопросы к барону есть? Нет! Тогда…

Кажется, Александр Григорьевич собирался объявить следующего докладчика или даже сделать в совещании перерыв. Однако упрямый Коковцов осадил формального председателя и обратился к Штемпелю:

– Барон, а вы рассматривали вероятность покушения из винтовки, на расстоянии? Из окна или с крыши? Не вышло бы, как в Португалии…

Барон, конечно, рассматривал и такую возможность. Но вперед него в дискуссию вмешался московский губернатор Владимир Джунковский – еще один претендент на то, чтобы руководить сегодняшним совещанием. Хотя бы потому, что оно проводилось в Кремле:

– Ваше высокопревосходительство, тут параллель неуместна. Да, один из убийц короля Карлуша Первого был вооружен карабином. Но стрелял-то он в упор, из толпы! Второй имел пистолет. И наследник престола герцог Луиш Филиппе успел его ранить… Прежде чем сам скончался от смертельного ранения.

Штемпель дал высказаться Джунковскому, но затем ответил на вопрос премьер-министра сам и более обстоятельно:

– Винтовку трудно спрятать под одеждой, особенно при теплой погоде. А во время основных торжеств должна быть именно такая. Оружейные магазины на время пребывания государя будут закрыты. На окна домов, мимо которых поедет кортеж, охрана всегда внимательно смотрит. И они, напомню, тоже обязаны быть закрыты. А крыши… Трудно представить подобное покушение. Баллистика пули такова, что попасть сверху вниз очень непросто. А как потом убегать? Только если на такой акт пойдет смертник. И вообще, честно говоря… На виду огромной толпы стрелок с ружьем карабкается на крышу и никто его не замечает? Невозможно!

Однако премьер все никак не хотел угомониться и продолжил расспросы:

– А если это будет солдат в строю? В каждом городе государь принимает парады войск гарнизона.

Все, словно сговорившись, скрестили взгляды на командующем войсками Московского военного округа, генерале от кавалерии Павле Плеве. По лицу военачальника даже пробежала нервная судорога – вспомнил, вероятно, что произошло в сентябре 1912-го на Бородинских торжествах…

Тогда во время смотра войск на Ходынском поле навстречу государю выбежал некий Бахурин, рядовой Второго Софийского пехотного полка. В одной руке он держал прошение, а в другой – винтовку с примкнутым штыком! Нарушителя пытались задержать военный министр Сухомлинов, дежурный генерал-адъютант, другие офицеры, но безуспешно. Солдат удачно обежал их всех и уже приблизился к особе государя, когда был наконец остановлен великим князем Николаем Михайловичем.

Конфуз получился ужасный и немало попортил всем праздник. Позже выяснилось, что рядовой пытался передать в августейшие руки бумагу, в которой просил освободить его от военной службы досрочно по семейным обстоятельствам. Чем нарушил сразу несколько требований уставов. Подавать прошения в строю запрещено. Покидать строй без приказа – еще более страшное военное преступление. Плюс сопротивление требованию начальства.

И полк, и весь московский гарнизон опозорились, тем более на глазах приглашенных гостей-французов! Плеве получил от государя выговор. А несчастного солдатика предали военно-полевому суду, который лишил его всех прав состояния и приговорил к каторжным работам. Правда, история на этом не закончилась. Царь, которому отправили приговор на конфирмацию, то есть одобрение, Бахурина помиловал. И тот даже продолжил дослуживать свой срок. Но осадок, как говорится…

– Чертово семя! – зарычал генерал от кавалерии. – Позор на мою голову! Простите, господа… Это эмоции… Я сейчас отвечу премьер-министру… – Плеве наконец взял себя в руки и пояснил: – Я лично переговорил со всеми командирами корпусов и дивизий. А те довели мои требования до полковых, батальонных и ротных командиров. Им вменено изучить настроения своих подчиненных. Провести с ними воспитательную беседу. Напомнить о неизбежном наказании… А про то, что негодяй помилован, велено промолчать! Фельдфебели и взводные унтер-офицеры обязаны смотреть в оба. Если какой нижний чин разнюнился, ходит с понурой головой, что-то там пишет тайком – сразу допросить! В первые шеренги ставить исправных солдат, а кто похуже, тех за их спины. Или вообще оставить на дежурстве в казарме – нечего таким делать на высочайшем смотре!

– Благодарю вас, Павел Адамович, я удовлетворен вашим ответом, – неожиданно согласился Коковцов. – Пожалуй, и впрямь пора заканчивать…

Однако оппозиция пришла, откуда не ждали. Слово взял член Государственного совета, многолетний директор Департамента полиции и бывший преемник Булыгина на посту министра внутренних дел Петр Дурново:

– Прошу прощения, что я, может быть, не совсем по сути вопроса. Но все же позвольте полюбопытствовать. А почему, собственно, столь всеобъемлющий доклад сегодня делает помощник начальника Московского охранного отделения?

Тот же вопрос наболел, видимо, и у министра путей сообщения Сергея Рухлова, как и большинство других, прибывшего на совещание по железной дороге из Петербурга:

– Как с языка сняли, Петр Николаич! Действительно, почему такое важное лицо взято из Московского охранного отделения, а не из петербургского? Там, поди, лучше знают, как охранять государя…

– Позволите? – слово попросил Александр Мартынов, подполковник и начальник московской охранки.

Булыгин кивнул на правах председательствующего, и Мартынов поднялся:

– Ваше высокопревосходительство, господа… Весь визит государя проляжет по пяти губерниям. Я руковожу не только своим отделением, но еще и Районным Охранным, которое надзирает за порядком во всех губерниях Московского промышленного района, включая Владимирскую, Нижегородскую, Костромскую, Ярославскую и еще пять других… Значит, мы имеем там кадры, агентуру, внутреннее осведомление. Кому, как не нам, заниматься безопасностью Романовских торжеств? Петербургское охранное – самое сильное в империи, это верно. Там выдающиеся розыскники, спору нет. Однако в центральных губерниях им с нами не тягаться…

Подполковник хотел было сесть, но Дурново так просто не сдавался:

– Начальник помянутого вами столичного охранного отделения фон Коттен подал записку, в которой утверждает, что партия социалистов-революционеров готовит покушение на государя именно в разгар торжеств. Вы учли его информацию при подготовке мер охраны?

– Фон Коттен ошибается. – Мартынов не стал играть в доброго полицейского и прошелся по коллеге, тем более что тот отсутствовал на сегодняшнем совещании. – По нашим сведениям, эсеры так и не оправились от скандала, связанного с разоблачением Азефа[7]. Урон их репутации нанесен такой, что им сейчас не до боевых акций. Партия деморализована, авторитет потерян. Нет людей, способных на смелый поступок. Верхушка прячется за границей, а здесь, в России, их вес близок к нулю.

– Как вы самоуверенны, подполковник, – скривился Дурново. – А если эсеры собираются вернуть себе утраченный вес? Лучше средства для этого, чем покушение на цареубийство, нет. И лучшего времени, чем Романовские торжества, тоже нет. Множество лиц участвует в них. Несколько разных городов. Переезды, приемы, общение с подданными… Сотни тысяч, если не миллионы, зевак. Боевику или группе боевиков так легко будет там затеряться!

В ответ Мартынов промолчал, но по его лицу было видно, что он не меняет своего мнения. Пауза затянулась. И Булыгин не нашел ничего лучше, чем наконец объявить перерыв.

Многочисленные чиновники принялись расхаживать вокруг длинного стола. На них с парадного портрета безмолвно взирал самодержец. А Булыгин, наоборот, как будто прятал от царя глаза… Пожалуй, ни министерская должность, ни неудачные выборы в парламент, ни даже первая русская революция не приводили его в такое душевное волнение, как высокая честь отвечать за жизни членов августейшей семьи, по сути, в течение всего следующего года.

Чтобы проветриться, Булыгин подошел к окну с видом из Кремля на Александровский сад. И тяжко вздохнул, глядя на праздно шатавшуюся публику.

– Все будет хорошо. – Рядом вдруг очутился Джунковский.

– Вашими бы устами, вашими устами…

– Поверьте мне, я знаю, о чем говорю, – уверенно заявил московский губернатор и пошел по своим делам.

Жарко было и в доме 21/23 по Загородному проспекту, но уже Северной российской столицы. Квартиры там занимали самые разные постояльцы. От знаменитого артиста императорского Александринского театра Константина Варламова, известного всему Петербургу просто как дядя Костя, до нескольких известных инженеров и эскулапов. На квартире врача Симонова в свое время проводил партийные совещания сам Ленин. А спустя некоторое время по соседству можно было насладиться мягким баритоном другого известного революционера…