Николай Свечин – Непарадный Петербург в очерках дореволюционных писателей (страница 49)

Я уже говорил, что все жильцы в нашей квартире пристрастны к водочке. Они не жалеют своего и не пощадят чужого, никогда не поберегут загулявшего человека, но ещё постараются нарочно втравить, и крайне недружелюбно смотрят на остепенившегося и начинающего понемногу поправляться.

— Погоди, — говорит, — чёрт прорвёт, сравняешься и с нами.

При всём том, в этих людях имеется известная доля доброты. Если они завистливы и недоброжелательны к своему собрату, имеющему какие-нибудь гроши, то, напротив, не прочь бывают пожалеть неимущего, угостить и накормить его.

Но довольно о своей квартире; нужно кое-что сказать о других и о коридоре.

Напротив нашей находится квартира № 16-ть. Эту квартиру года три назад держал крестьянин Савинов из Новгородской губернии Валдайского уезда.

Из себя он был мужик здоровый, плечистый, и не только лицо, но и широкий выбритый затылок были у него постоянно красные, как кумач. Говорили, что он прежде на своей родине держал кабак, и, кроме того занимался перевозкой краденых лошадей. Говорили, что он там судился, сидел в тюрьме и за проделки по приговору общества ему не дозволили более производить торговлю.

Тогда Савинов взял паспорт, уехал в Петербург, и здесь поселился в Вяземском доме, о котором знал ещё в деревне от своего кума, тоже здешнего квартирного хозяина.

Савинов и здесь не ловил мух. Сняв квартиру, он, кроме того, что производил в ней, как и прочие, распивочную торговлю, держал жильцов, без разбору — и с паспортом, и без паспорта и приютил у себя нескольких тёмных промышленников.

Между прочими жильцами у Савинова проживал банный вор Никешка по прозванию Щербатый.

Никешка был старорусский крестьянин: он прежде был сам банщиком и потому хорошо знал все петербургские бани и многих банщиков, знал также, где и как сподручнее украсть.

Кражи он обыкновенно производил в двадцати и десятикопеечных банях и для этого одевался всегда в самую дешёвую, но приличную одёжу.

Подойдя вечерком, особенно под праздник, к каким-нибудь баням, он не сразу входил туда, но иногда по целому часу высматривал какая публика идёт в баню. Если он замечал пьяненького, то уже прямо шёл за ним и следил, куда он будет класть одёжу — отдаст ли сторожу, или оставит на скамейке. Если намеченный им субъект оставил одёжу на скамейке, то Никешка располагался рядом и по его уходе в баню перекладывал свою одёжу на его место, а его клал на место своей, и немного побыв в бане, одевался в чужую одёжу и уходил. Но если тот отдавал одёжу сторожу, то он старался подменить у него билет и тогда уже по билету вынимал её у сторожа.

Так он поступал в десятикопеечных банях, но в двадцатикопеечных дело выходило у него ещё проще. В двадцатикопеечных банях одёжа обыкновенно оставляется на скамейке, а потому, Никешка, приходя туда в такое время, когда бывает много народу, подсаживался раздеваться к кому-нибудь, имевшему более ценную, чем у него одёжу, и, когда тот уходил в баню, то он, проследя за ним и за банщиками, шёл обратно одеваться в чужую одёжу. Если же было не совсем удобно переменить одёжу, то Ннкешка стаскивал у соседа что было поценнее и завязывал в свой узел.

Конечно, подобные проделки не всегда сходили ему безнаказанно с рук. Никешке попадало в банях несколько раз и шайками, и кипятком, раза четыре он посидел в тюрьме и с лишением права являться в столицу высылался да родину. Но, как ловкий промышленник, привыкший уже к своему ремеслу, Никешка по высылке долго не оставался в деревне; с паспортом или без паспорта он возвращался опять в Петербург и принимался снова за те же дела.

Никешке случалось поддевать куски очень хорошие.

Он иногда приходил из бани в дорогих пальто, енотовых шубах, при часах и с деньгами, а раз пришёл в полном военном полковничьем костюме.

Однажды, вместе с одёжею, Никешке попал бумажник, в котором находилась не одна тысяча денег. Никешку, как известного банного вора, полицая разыскала, но денег при нём не нашла. Он успел их передать Савинову, а тот в свою очередь припрятал их в укромное место. На этот раз Никешку судили в Окружном суде, но осудили довольно легко: он был приговорён на год в тюрьму и, по окончании срока, его, конечно, опять выслали из столицы. Деньги его оставались у Савинова, и тот дал Щербатову клятву, — съел горсть земли, — что никогда его не оставит, и где бы он ни был, найдёт его и отдаст ему половину его денег.

Вслед за Никешкою за укрывательство беспаспортных выслали из Петербурга и Савинова. Несмотря на то, что приближенные Савинова уверяли, что он повёз с собою в деревню семь тысяч рублей, которые успел прикарманить в Вяземском доме в течение двух лет, и с этим капиталом ему было бы привольно жить в деревне, он всё-таки там не остался, сумел подмаслить волостного писаря и, переменив фамилию, снова явился в Вяземском доме, и в том же флигеле снял опять квартиру.

На этот раз ему недолго пришлось держать квартиру Хотя домовая администрация и прикрывала его, как хорошего и податливого жильца, но, спустя месяца три, полиция его признала и снова выслала из Петербурга.

В скором времени после второй высылки Савинова, стали переделывать его квартиру и в каморке, за обивкой, нашли одиннадцать паспортов, но как эти паспорта туда попали — никто уже не допытывался.

С тех пор Савинов хотя и появлялся в Петербурге, но не проживал здесь. Года два назад он поселился за Невской заставой, но там ему не понравилось, и он уехал совсем в деревню.

Никешка же, отбыв свой срок в тюрьме и сходив этапом в деревню, опять возвратился сюда, но ему недолго пришлось пробыть в этот раз в Петербурге; он снова попался в краже в 1888 году был осуждён в арестантские роты на три года.

Есть у нас по коридору и ещё квартира № 18, о которой нельзя не упомянуть.

Квартира эта содержится также крестьянином Валдайского уезда Никитой Агаповым. (По нашему коридору есть несколько квартирохозяев — все из одного места — родственники, да кумовья).

Этот крестьянин, хотя и не такой широкоплечий, как Савинов, но тоже довольно здоровый и сильный мужчина, в деревне, говорят, слыл за настоящего конокрада. Он от этого и не отпирается, и даже однажды, под пьяную руку, желая похвастать тем, что в деревне, при случае, прятал лошадей на подволоку (на чердак), затащил к себе в квартиру в третий этаж лошадь. Бедное животное, подгоняемое вверх по лестнице кнутом, взобралось само, но когда пришлось его спускать вниз, то принуждены были, связав ему ноги, тянуть его с лестницы волоком.

Впрочем, деревенская жизнь Агапова хорошо неизвестна. Но лет пять тому назад он, покинув деревню, некоторое время работал в Кронштадте в порту. Однако там ему не посчастливилось: за какую-то кражу ему переломили руку и, кроме того, пришлось отсидеть в тюрьме целый год.

Из Кронштадта он возвратился в Петербург и сначала поселился у своей сестры, державшей по нашему коридору квартиру № 16; здесь ему удалось у сестры же из сундука вытащить девяносто рублей.

Перебрали всех жильцов, но на Агапова, как на своего человека, сначала не подумали.

Агапов имеет в деревне жену и детей, но он бросил своё семейство, и несколько лет тому назад связался с одной вдовою — своей землячкой, и от этой связи у него тоже имеются дети. Этой-то землячке он тогда и передал украденные у сестры деньги.

Спустя два месяца после этой удачной кражи одного из земляков Агапова, тоже квартирного хозяина, за какие-то проделки лишили на три года столицы и выслали этапом на родину (теперь этот хозяин уже возвратился и держит рядом с нашей квартиру № 14, но о нём, хотя и вскользь, будет упомянуто ниже).

Тогда Агапов, заплатил высылаемому земляку за нары и прочие принадлежности квартиры, которые устраиваются на счёт квартирных хозяев и составляют их собственность, снял его квартиру на имя своей любовницы.

Дело у Агапова сразу пошло недурно, потому что место было уже насиженное, квартира была полна жильцами, которые и остались у новых хозяев. Но Агапов, не довольствуясь своими жильцами и тою распивочной торговлей, которая велась при старом хозяине, завёл у себя в небольшом размере дом терпимости и притон картёжных игроков…

Нередко случается, что завлечённого этими сиренами, предварительно споив и обобрав начисто, выталкивают, на коридор почти голого.

На картёжную же игру к Агапову собираются не только свои жильцы, но и приходящие с других квартир и с воли (про всякого, не живущего в Вяземском доме, говорят, что он нездешний, а с воли). Агапов и сам охотник играть в карты, но со всех игроков у него на игру установлен сбор: так, каждый участник в игре, прежде всего, обязан заплатить по пять копеек за карты, затем за свечку, на пиво и хозяйке за хлопоты. Кроме того, каждый выигрывающий большой ремиз непременно обязан брать из коморки сороковку водки и угощать своих собратий. Конечно, при такой игре, если она продолжится порядочно времени, никогда не бывает выигрывающих, а все проигрывающие, потому что почти все деньги переходят в каморку. Это очень естественно, потому что у Агапова есть постановление: никто не имеет права с выигрышем уходить из-за стола, пока игра совсем не прикончится.

Некоторые завистливые из квартирохозяев жаловались на Агапова в домовую контору и, говорят, посылали анонимные письма в полицию; но Агапов хорошо ладит с дворниками и конторщиком и для того, чтобы полиция не накрыла его врасплох, внизу лестницы постоянно находится стрёмщик, на которого игроки также обязаны делать сбор.