Николай Свечин – Непарадный Петербург в очерках дореволюционных писателей (страница 32)
Присматриваясь к тому, что делается в недрах гробовых контор и мастерских, невольно задаёшься вопросом: почему все они остаются вне всякого надзора, контроля и правил? Почему извозчики, которые взять живых, обязаны иметь приличные экипажи; эти экипажи осматриваются два раза в год, клеймятся разрушительными штемпелями. Почему же мёртвых можно возить как угодно?! Дроги поломаны, угол отвалился, рессоры перевязаны верёвкой; на козлах сидит мужичина; рваный халат раздувается у него ветром и обнажается голое тело; попона у лошадёнки грязная, рваная; покров хуже тряпки. И никому нет дела до этого! Почему у нас говорят о таксе на хлеб, на извозчиков, а о таксе для гробовщиков нет и вопроса, хотя похоронить умершего бесспорно составляет предмет первой необходимости.
Посмотрите, с каким благоговением и любовью относятся к своим покойникам магометане и евреи. Во всех больницах висят аншлаги за подписью ахунов и раввинов, которые «покорнейше просят о каждом умершем их единоверце немедленно давать знать». Не успеет еврей или магометанин закрыть глаза, как прах его со всеми религиозными почестями обрядностями переходит в руки духовенства и затем ему отдаётся последний долг по всем правилам своей церкви. А русский?
— Волочи в покойницкую!
И волокут. А там «фургон» или дощатый гроб с ломовиком. Площадная брань, упрёки в «даровщине» и возмутительная грубость — вот атрибуты и напутствия больничных покойников. Да и не только больничных. При мне пришли сказать гробовщику, что на спуске Фонтанки вытащили мёртвое тело, нужен гроб.
— Не дам, — отвечает гробовщик.
Нужен ломовик отвезти утопленника в часть.
— Не повезу, — говорит ломовик.
Еще бы! Все это надо сделать даром. Для уборки палых собак и кошек городская управа имеет подрядчика, которому платит деньги, а до мёртвого тела никому дела нет! На это никаких сумм не ассигновано! «Бюро» также не имеет разряда для похорон дешевле 50 рублей, а ведь с мёртвого тела взять нечего. Один крестик на шее, да и тот медненький.
Однажды прибегают сказать, что в меблированных комнатах второй день сидит мертвец. Как сидит? Так. Сидел и умер. Прислуга номеров только на другой день заметила, что сидящий мёртв. Дали знать полиции. Врач пришёл — говорит, умер ударом, и ушёл. Следователь приехал, составил акт и уехал. Надо покойника похоронить. Местный околоточный надзиратель предложил хозяйке меблированных комнат похоронить.
— Помилуйте, да он мне за комнату не заплатил, а тут ещё хоронить!
Стал околоточный просить больничного гробовщика.
— Это не моё дело. Я хороню только из больницы.
Пошли к другим гробовщикам:
— Вот ещё! была надобность!
А похороны-то три целковых: гроб да ломовик.
Но у города нет и этих сумм, ассигнованных по смете.
Заканчивая своё «мрачное» интервью, я ещё раз высказываю надежду, что на указанные возмутительные безобразия, сопровождающие почти каждые похороны, будет обращено должное внимание и безобразия эти отойдут в область преданий. Необходимо, казалось бы, передать дело погребения и устройства похоронных процессий в распоряжение церквей, монастырей или благотворительных заведений.
Николай Платонович Карабчевский
«Полицейские дома в Петербурге»[142]
Полицейские, или — как их прежде называли — «съезжие» дома, со своими обсервационными каланчами на верху, разбросаны в разных местах столицы.
Всех их счётом двенадцать по числу полицейских частей Петербурга. При каждом из таких полицейских домов имеются специальные места заточений для разного рода заключённых, так или иначе заарестованных полицией.
Сюда стекаются самые разнообразные элементы.
Оборванная, грязная ватага ночных беспаспортных бродяг, застигнутых полицейской ночной облавой: безобразно пьяная публичная женщина, за пять минуть перед тем шумевшая и собиравшая толпу на проспекте; только что пойманный вор, с поличным в руках; извозчик, раскроивший оглоблей череп прохожему и, наконец, ещё весь дрожащий, бледный убийца, с несмытой кровью на руках, — все эти жертвы случая или печальных столкновений, вплоть до полупомешанного седого старикашки, с импровизированной офицерской кокардой на картузе, заблудившегося посреди бела дня и не знающего, где его дом, — все эти «подозрительные» в каком бы то ни было отношении личности влекутся рукой полицейского стража за одну общую решётку.
Второпях все это сваливается в одну общую кучу для того, чтобы потом сортироваться, препровождаться, караться, высылаться и т. п.
Нам довольно близко довелось наблюдать внутреннюю жизнь двух-трёх таких полицейских домов столицы, и думается, что некоторые
Места заточения во всех полицейских домах устроены приблизительно одинаково, по одному типу. Длинный общий коридор тянется вдоль капитальной наружной стены, в которой проделаны большие решетчатые окна, нередко выходящие на улицу, и другою, внутренней стеной, составленной из ряда непосредственно примыкающих друг к другу клеток — арестантских камер. Над дверьми каждой из таких камер, различающихся между собою лишь по объёму, прибита жестяная дощечка с надписью, изображающею принадлежность заключённых к той или другой группе или категории.
Все так называемые «общие» камеры устроены приблизительно одинаково: широкие нары, идущие несколько наклонно с двух противоположных сторон, загромождают, обыкновенно, всё помещение и оставляют затем небольшой свободный проход, где из двадцати заключённых могут ходить или, вернее, топтаться на месте трое-четверо, остальные же 16–17 человек обречены на вседневное и всенощное лежание в растяжку или сиденье «по-турецки» на своих койках.
«Общих» камер в каждом полицейском доме бывает обыкновенно три, не считая женских, которые безусловно отделены от мужских и существуют только при некоторых полицейских домах.
За исключением камеры для «благородных», которая также имеется не везде, остальные три общие камеры составляют в сущности одно целое, так как они отделены друг от друга лишь дощатыми перегородками и одной сплошной решетчатой шпалерой, выходят в общий коридор, где даже негромкий говор слышен из одного конца коридора в другой.
Эти de facto нераздельный каморы предназначались, тем не менее, для заключённых трёх совершенно различных категорий, как свидетельствовали об этом жестяные патенты, гласившее последовательно: «камора следственная», «камора мировая» и «бродяжная» или — более гуманно называемая собственно — «общая».
Таким образом, всё это «замкнутое» (в буквальном смысле слова), общество, как и всякое людское общество, делилось на ранги, сообразно патенту, вывешенному на видном месте.
«Господа следственные», — как величали их цивилизованные сторожа, а иногда и сами смотрители, — пользовались некоторым почётом и преимуществом, например, пред «господами за мировыми», которые, представляя из себя нечто вроде tiers etat[144], в свой черёд относились с пренебрежением к своим соседям, уже не «господам», а просто — «бродяжным».
Такая градация, выработанная местными нравами, казалась тем более забавной, что между последними, т. е. «бродяжными», подлежащими частью высылке на родину, частью удостоверению в личности, попадалось более всего честных людей, повинных лишь в относительно пустой неисправности по части нашей пресловутой паспортной системы.
«Бродяжные» (большею частью, горемычные бобыли) отличались от других и своим костюмом. Редкий из «следственных» или «мировых», для сбережения собственного платья, наряжался в казённый холстинный халат (такие халаты выдавались от попечительного комитета о тюрьмах); между тем как «бродяжные» в большинстве случаев все сплошь были наряжены или в полосатые халаты, придающие им больничный вид, или в общеарестантские сермяги, которые делали их тогда похожими на колодников.
Результаты таких «сословных» градаций всей своей тяжестью падали на «бродяжных», выражаясь в том, что их посылали по утрам пилить дрова, мыть лестницы и ретирады, между тем как «господа следственные» и «за мировыми» подлежали лишь более лёгким домашним работам, как-то: выметании полов, стиранию пыли и т. д.
Здесь кстати заметить, что внешняя чистота и порядок в полицейских домах всюду замечательны. Камеры и особливо коридоры имеют обыкновенно блестяще-лакированный вид. «Бродяжные» в поте лица своего трудятся над этим, и чуть ли не каждые полчаса раздаётся голос смотрителя или его помощника: «ребята, пройдись швабрами!»
Иные из смотрителей, наиболее усердные по службе, заводят даже на собственный счёт щётки и воск для натирания полов; и тут-то стоит посмотреть, как выплясывают «бродяжные» в своих полосатых, развевающихся халатах, стремясь придать заново выкрашенному полу вид самого безукоризненного паркета.
Для избавления местных обитателей от ещё более местных паразитов, еженедельно производилась посыпка нар и тощих тюфяков каким-то специальным снадобьем. Но и этот усовершенствованный способ истребления человеческих паразитов обыкновенно мало достигал цели, и оставлял ещё широкое поле для практикования более первобытных, но зато неукоснительно верных, способов их истребления.