Николай Стародымов – Зульфагар. Меч халифа (страница 7)
— Мне нужно подумать, — несмотря на то, что он выпил воду, голос пленного стал сухим, хриплым.
— Да-да, конечно, — легко согласился Мустафа.
Во внутренней борьбе, которая сейчас началась в душе этого гяура, непременно победит та частичка его «эго», которая скажет ему примерно так: «твоя информация, которую ты сообщишь этому чернозадому, никому вреда не принесет, зато ты окажешься на свободе, а потом, если тебя попытаются использовать в своих интересах и впредь, ты всегда сможешь обратиться куда следует, чтобы тебя оградили от преследования»… Это называется игра с самим с собой в поддавки. Он легко и просто сдастся сам себе, этот подполковник. Главное, чтобы он сдался сам, без давления. Тогда он будет работать лучше, искреннее, находя своим действиям новые и новые оправдания.
…Он считал себя неплохим психологом, сотрудник разведки Светской Республики Исламистан по имени Мустафа…
— Я тут еще кое с кем побеседую, — доверительно улыбнулся он пленному. — А потом я вас еще раз приглашу для более обстоятельного разговора… Решайте сами, теперь все зависит исключительно от вас… Ничего не значащая информация — и через три дня вы дома. Или вы храните гордое молчание о том, что никому не интересно — и сидите тут столько, сколько сможете выдержать издевательства этого отребья. Выбор за вами!
Мустафа был доволен собой. Русский офицер, скорее всего, уже сейчас готов пойти на соглашение в ним. Но пусть он, русский, еще поборется с собой! Ему полезно!
— В общем, вы подумайте над моим предложением, — небрежно произнес разведчик. — Можете пока идти. А сюда пусть приведут ту девушку… Эту, как ее… Медсестру…
К его удивлению, пленный не бросился вон из этой мрачной землянки с приспособлениями для пыток.
— Не трогал бы ты ее… — глухо сказал он.
— Не понял, — сделал удивленный вид Мустафа.
— Не надо ее, — не поднимая на него взгляд, проговорил офицер. — Трахни какую-нибудь другую… Тебе ведь все равно, в кого тыкать свой… — он сказал, что именно тыкать.
— Еще раз не понял, — повторил Мустафа.
А у самого внутри уже шевельнулось какое-то предчувствие. Нехорошее предчувствие. Тревожное.
Только он в тот момент не понял, предчувствие чего именно его беспокоит.
— Она же еще совсем молодая, — глухо бубнил пленный, глядя в серый вытоптанный земляной пол. — Сколько можно над ребенком издеваться… Она же совсем еще маленькая… Или вы не люди?..
Та-ак. Значит, его мысли о том, что эту девчонку трахают все подряд, были правильными!.. Что ж, ничего удивительного. Все восточные мужчины предпочитают блондинок.
И вновь у него в душе столкнулись несколько взаимоисключающих эмоций. Понимание того, что в течение столь длительного срока не тронуть девчонку попросту не могли. Неприятие самого факта насилия над женщиной — он учился в Египте и в Турции, а потом работал в Англии, неоднократно бывал в командировках в России, да и в некоторых других странах, а потому относился к «слабому полу» как к людям, а не как к бездушной принадлежности для секса. Неожиданно — ревность, потому что блондинка понравилась ему и было неприятно, что это тупое жвачное, начальник лагеря, скорее всего, уже трахал ее. Какую-то непонятную даже для самого себя нежность к этой девушке — наверное, она и в самом деле хорошая, коли за нее вдруг пытается вступиться этот человек, который не может не осознавать, что его самого в любое мгновение могут попросту прирезать…
— А с чего вы взяли, что я собираюсь с ней сделать что-то непотребное? — сфальшивил Мустафа.
— А зачем еще она тебе может быть нужна? — по-прежнему безнадежно переспросил пленный. — Секретов никаких она не знает, да и не знала никогда, выкупать ее некому… Вот и таскаете ее все, кому не попадя… Она ведь еще совсем молодая… Хоть бы ты пожалел… Ты же не животное…
— Идите! — резко проговорил Мустафа.
До этого момента он еще пытался убедить себя, что зовет девчонку для допроса. Теперь же, после слов подполковника, и самому себе признался, что она ему нужна совсем для иного. В конце концов, если ее и так уже все подряд поимели, то почему же нельзя сделать это и ему?
Пленный поднялся. Не поднимая головы, тяжело шагнул к двери. Потом вдруг резко, словно на что-то решившись, повернулся к Мустафе.
— Не зови ее! — требовательно произнес он. — Пожалей!
— Тебя не спросил! — впервые не выдержав подчеркнуто благожелательного тона, отрезал Мустафа. — Ты о себе думай, а не о ней! Защитничек…
Предвкушая рандеву с блондинкой, он не оценил ту молнию, что полыхнула в глазах пленного.
Тот больше ничего не сказал. Просто вышел из землянки.
В проем тут же всунулась бородатая лоснящаяся морда начальника лагеря. Мустафа невольно отметил, что с пленным русским ему общаться было приятнее и интереснее, чем видеть этого своего единоверца.
— Какие будут, того, указания? — спросил тот, сквозь свою толстую шкуру вновь ощущая недовольство инспектора.
— Давай девчонку. Потом «шестерок». А потом опять этого подполковника.
Борода исчезла.
…Она и в самом деле была очень молода. Мустафа разглядел это только сейчас, когда она оказалась в землянке. В строю девушка показалась ему несколько старше — наверное, потому, что в его глазах они все выглядели одинаковыми. Да и видел он издали… Тут же среагировал: действительно молода.
И вновь в его душе шевельнулось нечто похожее на жалость. Понятно, что женщина, согласно исламу, — это существо, лишенное души и созданное только для продления рода и сексуального удовлетворения мужчины. Но ведь и она иной раз достойна жалости!
Мустафа жестом указал девушке на стул. Она присела. Смотрела только в пол. Ее тонкие пальчики нервно подрагивали и девушка, заметив это, сплела кисти рук в один кулачок. О Аллах, какие же у нее крохотные ладошки и тоненькие пальчики!..
— Кто ты? Откуда? Как попала в плен?.. — начал разведчик привычные вопросы.
И осекся. Девушка взглянула на него своими ясными зелеными глазами и тут же опустила их.
— Вы же меня не за этим позвали… — тихо сказала она. — Ну так делайте быстрее, что хотите, и потом отпустите меня…
Она сидела на том же намертво закрепленном стуле, на котором несколько минут назад сидел подполковник. И в ней чувствовалось то же, что и у него: Мустафа мог что угодно сделать с ее телом, но ничего — с ее душой.
И Мустафа вдруг почувствовал какую-то ненормальную, противоестественную зависть к пленному офицеру: он вдруг понял, что эта красивая, измученная блондинка может питать какие-то добрые чувства к униженному растоптанному пленному (шайтан, как же его, будущего агента, зовут-то?), и никогда не отнесется с искренним чувством к нему, могущественному и свободному человеку… И кто-то еще смеет утверждать, что русские женщины ничем не отличаются от остальных!
Хотя… Мустафа вдруг поймал себя на крамольной мысли — впрочем, на крамольных мыслях он себя ловил нередко… Хотя на подобные чувства способны не только русские женщины — женщины вообще, в целом. Не так уж редко случается, что женщина может влюбиться в пленного, в униженного, в слабого мужчину. И тогда она способна на многое… Крамольность же этой мысли была в том, что тем самым ставится под сомнение постулат об отсутствии у женщины души. А это противоречит Корану. Вот и возникает сомнение: может ли Несомненная книга ошибаться?..
— Хочешь, я тебя отпущу? — вдруг высокомерно и необдуманно спросил Мустафа.
Она ответила не сразу.
— Хочу. Отпустите… — после паузы проговорила девушка. — И что вам за это я должна сделать?
«Вам сделать…» На что уж Мустафа оказывался в разных переделках, а тут даже он растерялся. Потому что он понял подоплеку вопроса: девушка не верила, что он ее отпустит, вместе с тем она знала, что все равно придется покориться этому могущественному (насколько она могла судить по подобострастному поведению начальника лагеря) человеку, и все же у нее теплилась искорка надежды… Ибо без надежды жизни вообще нет. И за эту робкую надежду она и в самом деле могла сделать ему абсолютно все.
— Ничего, — Мустафа постарался проговорить это небрежно, не выказывая своего смущения. — Я тебя просто отпущу. Более того, я тебя сам лично отвезу в город и посажу на автобус, который отвезет тебя… Ну, не знаю… Отвезет тебя куда-нибудь. И никто тебя не тронет. Ты довольна?
Он говорил — и видел, как подрагивают от его слов плечи девушки. Она ему не верила — и в то же время в ее душе нарастала надежда. «Вдруг!» — это великое слово читалось в ее пальцах, которые уже расплелись и все чаще теребили лохмотья ее платья…
Сейчас она заплачет, — подумал Мустафа. А то рухнет в обморок… Он был доволен собой — шайтан, есть же что-то привлекательное в том, чтобы иной раз поступить великодушно!..
И тут!..
С улицы вдруг донесся какой-то шум, громкие голоса, прорезался дикий крик боли, который тут же захлебнулся. Торопливо прогремели несколько выстрелов. Гортанные крики, топот ног, привычный русский мат…
Мустафа вскочил с места, выхватил пистолет, метнулся к окну. Встал за стеной, осторожно выглянул на улицу.
— Ой, только не Митя… — совсем тихо проговорила девушка.
Однако Мустафа услышал. И понял, что произошло. Это случилось одновременно: он разглядел и оценил происшедшее на улице, услышал слабый возглас прелестной пленницы и понял все.