Николай Старинщиков – Томление духа (страница 3)
– Успеешь еще, не спеши…
Ножовкин умылся, присел к столу.
Мать говорила:
– Я к Карасевым утрам ходила – хотела пригласить на сегодня. Но никто не открыл. На рыбалку, видно, уехал. Машка у него пила на неделе, так что теперь не откроет…
– Потом пригласишь…
Позавтракав, Ножовкин пошел ко двору – посмотреть, что к чему. Напротив соседнего крыльца, у городьбы, кучерявый мужик перекладывал поленья с места на место. Должно быть, это и был Прибавкин, и Ножовкин с ним поздоровался.
Мужик вроде как обрадовался:
– Надо дела тоже делать, а тут холода. Мы с вашей мамой маленько поцапались – по поводу земли. Перемерили землю, акт составили, но Анна Егоровна не хочет подписывать. Мне хотя бы сарай убрать. Я сам хотел разобрать, – он махнул рукой в сторону огорода, – она ни в какую. «Приедет, говорит, сын и сам распланирует, потому что он тоже хозяин…» Ну, думаю, надо ждать… Я с ней спокойно говорил. Она меня по-всякому, но я стерпел. В поссовете сказали: «Ты с этой бабушкой не связывайся!»
– Понятно…
– А я и не связывался. Зачем мне скандал заводить. Мне потихоньку надо…У меня у самого вон тоже матушка – замучился. Потом как-нибудь расскажу. Не обижайся, сосед.
– А я и не думал.
– Баньку хочу протопить. Пойдешь с дороги?
– Не откажусь.
Ножовкин достал пачку сигарет, предложил новому знакомому.
– А я тебя так и представлял. – Улыбка скользнула по лицу Прибавкина. – Но ты сильно изменился. Ты в какой школе учился? В курятнике? Карась говорит, что вы учились в одном классе.
– С его братом…
– Не спорю, – согласился Прибавкин. – Я не общался с Карасями…
Докурив сигарету, Ножовкин пошел в дом. Они собирались с матушкой двигаться в поле, где у той спрятана была под ботвой картошка. Туда должен был подъехать дядя Ваня Гуськов. Мать достала из кофточки аэрозольный баллончик. Брызнув в рот и глубоко вдохнув, задержала дыхание.
– Никак без этой штуки не могу, – вздохнула она. – Если идти, сначала проверю карманы – там ли моя дыхалка. Теофедрин давно уж не помогает. Слабый.
Они собрались, вышли из дома и тихонько направились в сторону парка, что остался от прежнего дикого леса. Было солнечно и тепло. Меж сосновых крон синело небо, и на земле, усыпанной шишками и палой хвоей, играли светлые пятна. Когда-то здешний парк был обычным лесом. Лет, может, сто назад. Поселок устроился вокруг зеленого острова, и сам этот «остров» покрылся сетью тропинок.
Мать едва тащилась за сыном, так что Ножовкин теперь притормаживал, поджидая.
Миновав парк, с остановками, они вновь оказались в поселке – среди частных домов. Впереди маячила дюжина двухэтажных брусчатых домов со всеми удобствами. Ножовкин всё так же шагал впереди. Мать шагала за ним тяжело, со свистом гоняя воздух:
– «Шанхай» видишь? За ним поля…
Добравшись до огородов, мать открыла калитку в заборе и повела за собой через участки, кое-как огороженные. Она норовила теперь шагать впереди. Под конец они перелезли через трухлявые жерди – и вот он участок.
Мать подошла и стала разбирать ворох ботвы. Под ботвой оказался кусок рубероида, под ним картошка россыпью.
На соседнем участке какой-то мужик крыл крышу новой бани.
– Я у вас кусочек взяла! – призналась мать. – Картошку прикрыть! Может, ругаться будете?!
– Не беспокойтесь! – крикнул мужик. – Раз взяли, значит, надо было!
– Я всегда так оставляю, – шепнула мать. – Не на себе же ее тащить. А так я зарою ботвой, а потом привезу. Мне Иван Гуськов возит. Привезет и скажет: «Вот и приехали, а ты боялась…» А я говорю: сколько возьмешь!? «А нисколько, говорит, не надо! Коню на овес – и хватит!»
Материн голос звенел.
– Постарел, наверно?
– Не мало-то! Какой был, такой и остался!
С дороги вдруг донеслось знакомое «тпру-у», и старый возница в светлой изношенной робе слез с телеги.
Ножовкин подошел к нему. Они обнялись. Дед пыхтел в ухо:
– Приехал всё-таки, Сережка! А мать не верила. Опять, говорит, обманет.
Вдвоем они убрали жерди, и лошадь потащила пустую телегу по рыхлому огороду. Возле картошки она встала, потянулась мордой к траве у забора.
Ножовкин с матерью теперь набирали картошку в ведра и высыпали в мешки.
Гуськов ворчал, улыбаясь:
– Сказал, что подъеду, а они тут копаются…
Мать оборонялась:
– Ты раньше приехал, чем обещал.
– Ничё не раньше. Как раз, – говорил тот.
Он поднял с земли картофелину и бросил в ведро. На другой руке у него не хватало нескольких пальцев: в детстве он подсказал старшему брату, где надо рубить топором.
Мешки вскоре наполнили, Ножовкин закинул их в телегу. Лошадь напряглась и пошла к дороге. Городьбу привели в прежний вид, и дядя Ваня, заставив всех сесть в телегу, забрался сам и тронул коня. Чё тут везти-то. Пять мешков всего.
Мать сидела с ним впереди. Конь равнодушно тянул телегу, а Ножовкин, примостившись сзади, смотрел, как тянется от телеги дорога.
Они свернули в парк и колотились теперь колесами на сморщенных корневищах. На пути попадались лужи. Вода стекала с блестящих ободьев. Ножовкин давно не ездил на лошади и теперь удивлялся, как журчит вода, как они клонятся в разные стороны, как скрепит телега, как ворчат о чем-то дядя Ваня с матерью. Хорошо им тут!
– Ну, давай, Сережка! Таскай материн урожай! Вон ты какой сильный!
Дядя Ваня подпятил к воротам телегу, и Ножовкин принялся бегать туда и обратно, таская мешки на терраску. Пять раз сбегал. Разбежался в шестой, но нести уже было нечего – в телеге лежал лишь клок соломы для мягкости, прикрытый куском брезента.
– Дядя Ваня, ты так и не пьешь? – спросил Ножовкин, утираясь платком от пота.
– Как бросил, так и не пью, – щурился дядя Ваня.
– И не куришь?
– Так я не курил никогда. А ты разве куришь?
– Начал недавно…
– Зря. Брось.
Из дома вышла мать и согнулась вопросительным знаком перед Гуськовым:
– Сколько с меня?
– Малышу на овес, – ответил тот, но по лицу было видно, что он и больше возьмет – только предложи. Мать вынула из кошелька две бумажки и протянула. Тот скомкал их и сунул за пазуху, ближе к сердцу.
– Ну, я поехал.
– Может, чайку? – гоношилась мать.
Но двоюродный брат уже теребил вожжи:
– Сами приходите! – Подпрыгнув, он сел в телегу, устроился на брезенте. – Вера обещалась приехать – посидим. Все-таки сестра тебе тоже приходится… – Он мигнул Ножовкину хитрым глазом. – Только обязательно. В бане помоешься…
Ножовкин проводил глазами повозку, пока та не скрылась за поворотом, вернулся в дом. Вдвоем они опустили картошку в подполье. Всего и дел-то пятнадцать минут.
– Хватит мне, – рассуждала мать.
Она поднялась из подполья, опустила крышку.
– Вот тут вот, – она чиркнула ногтем по углу крышки, – сделаешь мне дырку побольше.