Николай Старинщиков – Томление духа (страница 11)
Ножовкин в удивлении выкатил глаза и даже сбавил ход. Странно, что сразу до этого не додумался. Он, обремененный опытом и юридическими знаниями, только сейчас понял, кого в таком случае надо брать в разработку. И плюнул под ноги, продолжая копаться в памяти. Зимой Ножовкин бывал у матери лишь с субботы на воскресенье. Кузьма жил теперь на широкую ногу: теща с шурином живут теперь в Моряковке, пожаловаться некому. Нажрётся – и в русскую печь, с головой. А, суки, сидите тут… Лампу со стола – и туда же. Со стеклом, керосином… Короче, гонял чертей.
Мать плачет, Серёжка трясется:
– Может, Вовку позвать Куклина. Он же сильный, работает.
– Ну, сбегай…
Вовка, слава богу, был лет восемнадцати. Придет к Кузьме – и в разговор.
– Успокойся, Кузьма. Ты же мужик.
Потом это стало не помогать, так что дело дошло до применения силы. Последний раз Ножовкин сбегал опять за помощью, а уж стыдно стало – сколько можно по одному и тому же вопросу. И выхода нет, хоть убивай эту сволочь. Однако Вовка безо всякого опять прибежал. Кузьма тут же бросился на него, однако был сразу повален на пол. Вовка сидел на нем сверху, в ватных рабочих брюках, и Кузьма пытался укусить его за колено.
– Жри, сука! Жри! – совал Вовка колено в харю зверю.
Толстые брюки спасали его, и это радовало Сережку. Вдвоем они, связав, оставили Кузьму отдыхать на полу – меж столом и кроватью.
Спросить бы, как оно было ему – жечь дома. В начале марта, набравшись до краёв, Кузьма вновь забуянил и, когда мать убежала из дома, принес из сеней канистру, сложил в шкаф одеяла, одежду, плеснул керосину, сунул спичку и закрыл дверцу. Дверь дома была на крючке, так что ворваться снаружи никто не мог.
Соседи сбежался к дому, изнутри доносилось пение:
– Гори моя лучинушка, сгорю и я с тобой!
Мужики сразу сообразили: если дом разгорится, то остальным жутко не повезет. Метнулись с лопатами к окнам, разбили стекла и закидали жилище снегом. Подступили к двери – Кузьма на них с топором. Топор вырвали, самого – по зубам.
Ничего этого Ножовкин не видел. Он услышал об этом от бабушки, когда пришел из школы. Учился он тогда уж в седьмом классе.
Что делать? Собрались и пошли с бабкой в деревню. Лесная дорога была укатанной, твердой. Месяц март светился на солнце. Сережка не выдержал вдруг:
– Убью сволочь…
И напугался собственных слов, косясь на бабку. Но та почему-то молчала.
К счастью, Кузьмы в деревне не оказалось – арестовали. Стены в доме – как в угольной шахте. Обугленный шкаф лежит у ворот в сугробе, горелые вещи валяются возле ворот.
На этот раз попал Кузьма за решетку на целых пять лет. От него, помнится, приходили письма.
Слава богу, всё это в прошлом. Ножовкин добрался до последнего лога и на другой стороне увидел дядюшкин дом. Та же высокая крыша – под железом и суриком, те же наличники на окнах, то же крыльцо по фасаду и створки глухих ворот, а также черемуха перед окнами – за оградой.
Маменькин муж между тем не выходил из головы. Отбыв свое, дядя Кузя, по словам матери, уехал куда-то, однако потом появился в Моряковке наездом и даже ходил возле дома.
Оп-па! Если ходил, так не он ли пустил «петуха» среди ночи – с его-то опытом поджигателя?»
На этот раз причину пожара списали на кирпичную трубу – щели, прогар и тому подобное. Инспектор подобрался к трубе по дымящимся углям и обвалил ее в довершение.
Мать потом говорила, вспоминая историю:
– Сказали, что так и надо – трубу свалить после пожара…
Довод для ненормальных. И снова подумалось про Кузьму. Жив, вероятно, подлюга. Вот бы спросить у кого – как поджигалось, как бежалось картофельной ботвой в сентябре шестьдесят второго?..
Ножовкин закурил у крыльца и стоял теперь, наслаждаясь моментом. Войти всегда можно успеть, а вот такого момента может не быть. Однако за дверью раздался шорох, и на крыльцо выскочил дядя. Он нисколько не изменился. Даже лысина оказалась тех же размеров.
– А чё не заходишь? – спросил он обыденным голосом.
– Да вот, курю.
Ножовкин поднялся на крыльцо, они обнялись.
– Здравствуй, мой Лёлька.
– Айда, а то лысина простынет, хе-хе…
Дядя прикрыл блестящую голову широкой ладонью.
В прихожей Ножовкин разулся, повесил куртку и стал оглядывать стены: всё вроде то же, да немного не то. Навалено. Вещи какие-то по углам… Может, бабкины. Ведь только что переехала…
– Бабуля! – позвал он старуху.
– А-а, – донеслось из спальни.
– Это я! Внучок твой приехал!
Он прошел в комнату. Бабушка сидела на кровати и улыбалась, глядя на внука.
– Сережа, – она собралась подняться, однако Ножовкин опередил, сел рядом, обнял за плечи, поцеловал в щеку.
– Как ты, бабуля?
Старушка теребила руками подол халата:
– Вот я теперь какая… Зубов совсем нету…
– Помнишь, мы в бондарках с тобой убирались? Посадишь меня в кошевку и везешь, а я потом стружками играю, чурочками…
Бабка обрадовалась:
– Всё помнишь?
– До капли.
– И я помню…
Глаза мокро блеснули у нее.
– Не плачь, бабуля. Все старимся…
– Все, – согласилась она и сразу добавила: – А умирать-то не охота….
Они помолчали.
– Я тебе шоколадку принес, – вспомнил Ножовкин.
– Зубов нету…
– Ее не надо грызть. Отломил – и в рот.
– Ну, ладно тогда…
Ножовкин вынул из кармана плитку, положил бабушке в руку и вышел на кухню.
Кутузов, склонившись над ведром, чистил картошку.
– А где супруга?
– К брату поехала – картошку докапывать…
Ножовкин присел к столу. Дядя убрал очистки, достал из буфета пару стопок. Тем временем бабушка вышла из спальни, присела возле печи на низенький стульчик. Сидит и поглядывает – то на одного, то на другого. Слушает разговор. Слова в разговор вставляет. Выходит, дела у нее не так плохи.
Дядя с племянником выпили, начался промеж них разговор – когда приехал, с кем приехал, надолго ли, как дети и, главное, какая там жизнь – на Волге.
Ножовкин тихонько рассказывал. Потом вспомнил про мать, заговорил про ремонт дома. И посмотрел с надеждой дяде в глаза:
– Карась сделал – и ей охота. Может, поможешь?
– Не-е-е… – Губы у дяди сплющились. – Ни под каким градусом. Она меня знает. Зачем она туда пошла после пожара… Надо было хороший дом купить – и жила бы!
– Понятно, меж вами кошка давно пробежала…