Николай Соболев – Трейдер. Деньги войны (страница 39)
— Панчо, они приходят и уходят, не бери в голову!
— Тебе хорошо, а у меня кровать наполовину пустая! — мрачно ответил мексиканец.
— Это потому, что ты пессимист! — зубоскалил Ося. — А у одинокого оптимиста кровать всегда наполовину полная. Так что при встрече с купидоном стреляй первым и не вешай нос, женщины любят веселых!
Окончание МИТ прошло на фоне тревожных сообщений из Европы — Британия из-за «инспирированной Коминтерном» всеобщей забастовки разорвала дипломатические отношения с СССР, Чемберлен выкатил ультиматум, военные обозреватели хором говорили о возможности боевых действий… Про ультиматум я помнил только «Наш ответ Чемберлену», а вот в чем он заключался и чем кончилось — увы. Но судя по тому, что никакой европейской войны у Советского Союза в двадцатых не случилось, все улеглось.
Косвенно это подтверждали и письма от Кольцова и Триандафиллова — внутреннее напряжение в них было, но была и уверенность. Кольцов просил навести справки среди инженеров-радиотехников, не согласится ли кто-нибудь возглавить строительство завода радиоаппаратуры и намекал на желательность моего присутствия, но я предпочел намеков не понимать, у меня совсем другие планы, нежели завод в СССР.
На церемонию выпуска надлежало явиться в предписанном академическом платье — дурацкой квадратной шапочке с кистью, в мантии с разрезами у локтей, капюшоном и с отделкой оранжевого цвета, присвоенного инженерам. Пока я примерял прокатную одежду, клерк выдал мне целый кодекс — этим занималось целое Бюро Академической формы! И правила у них чуть ли не строже, чем в армии! Как писал Грибоедов, «есть отлички: в мундирах выпушки, погончики, петлички»: докторантам, например, полагались мантии серые с красными «разговорами» из плюша на рукавах. Перенеси их на грудь — чисто буденновские кавалеристы получатся.
Но все рано или поздно собрание, посвященное вводу в эксплуатацию нескольких сотен инженеров, закончилось. Радостные выпускники получили свои дипломы, большинство тут же разъехалось по домам и дальше к новому месту работы — почти всех расхватали большие компании.
Так что торжественный митинг по случаю передачи институту «Лаборатории Теслы-Грандера» прошел камерно. Всего человек двадцать, включая провоста, декана, представителей фонда, выкупившего здание, Хопкинс от имени General Electric и RCA, плюс работавшие в лаборатории младшекурсники, несколько журналистов и специально приехавший Хикс.
— Джонни, я навел справки по никель-кадмиевым батареям…
— Погоди, — остановил я его. — Вопрос к тебе, как к химику. Что такое «сегнетова соль»?
Хикс, как всегда, когда его одолевала мысль, застыл с трубкой в руках. А я напряженно смотрел на него — сегнетова соль мне нужна для пьезодинамиков. Формулы я, разумеется, не помнил, знал только это название, но в англоязычной химии такого не обнаружилось!
— Соль чего? — отвис Генри.
— Если бы я знал! Давным-давно встретилось такое название с описанием свойств, вот и пытаюсь найти, что это.
— Где встретилась?
Мне оставалось только развести руками — не говорить же, что при обучении в Железногорском политехе.
— Это не могла быть немецкая или французская книга? — вдруг сообразил Хикс. — А ну-ка, пойдем.
— Куда?
— В институтскую библиотеку.
Нас допустили к стеллажам, и буквально через полчаса листания химических справочников Хикс удовлетворенно заявил:
— Ну конечно! Рошельская соль!
— Точно? — недоверчиво наклонил я голову.
— Точно! Seignettesalz на немецком, sel de Seignette на французском. Тебя интересуют пьезоэлектрические свойства, правильно?
Ну все, теперь без ошибки! Ведь именно из нее делали пьезодинамики! И если пустить их в ход, можно неплохо заработать — они годятся в телефоны, микрофоны, усилители слуха, даже в приборы для отпугивания кротов. Одна беда — не любят влагу, но с этим мы поборемся…
После завершения весенних дел переезд в Нью-Джерси, где отец специально для наших забав прикупил участок и даже построил дом для лаборатории, прошел на ура.
Из устроенного Юроком турне по Америке успел вернуться Термен, причем последний концерт он дал в Филадельфии, куда выбрались мои родители. Так что они очень впечатлились, когда я представил его лично: мама особенно порадовалась, что он русский, а отец — что он из французской семьи и воодушевленно утащил Льва рассказывать о своем родословии и показывать трофеи.
После экскурсии по усадьбе Термен вернулся в задумчивости и поглядывал на меня искоса. Наконец, решившись, он начал:
— Знаете, Джон, у меня такое впечатление, что я читал про вашего отца. Все эти приключения на Клондайке, в Трансваале…
— Ну, не совсем про отца, мсье Буссенар очень многое присочинил, но так-то да, отец — один из прототипов Жана Грандье. Но он в основном занимался снабжением, а большую часть подвигов совершил Даниэль Терон*.
Но все эти оговорки не смогли смазать пиетета, на волне которого я сделал Термену предложение, от которого он не смог отказаться — возглавить лабораторию.
— Это весьма лестно, особенно после выхода вашей статьи о частотах…
— Особенно? — удивился я.
— Ну, раньше я считал, что вам просто повезло… Знаете, богатый наследник, от скуки…
Я рассмеялся. Где я и где скука!
— Но у меня обязательства в России, Джонни, я даже не знаю…
— Да знаете, знаете, вы уже согласились!
— Почему? — опешил Термен.
— Потому, что радио будет управлять миром, и вы встанете у истоков этого процесса! А с вашими обязательствами мы уладим, не беспокойтесь.
На фоне веселой суеты с запуском исследований на новом месте, когда Панчо ругался с подрядчиками, отец выговаривал мне за неправильную разгрузку ящиков с приборами, а Термен и Хикс все больше влезали в работу, подтверждая мою тайную надежду скинуть на них всю лабораторию, захандрил Ося. Даже Панчо, несмотря на появление у него подружки-брюнетки, вызывал больше опасений, а уж от Оси я такого совсем не ожидал!
— Ну и что за моду ты взял? От твоей рожи молоко киснет! — хлопнул я товарища по спине, когда мы вечером сидели на террасе дома в Лоренсвилле.
— Вечер, тепло, птички поют, а этот куксится, — поддержал меня Панчо.
Ося зябко повел плечами, поглядел на темное небо с первыми звездами, а потом разом допил стакан с «отверткой»*:
— Надоело все. Сколько лет мы крутимся? Десять тысяч туда, десять тысяч сюда… Акции все время растут. Утром купил, вечером продал, за месяц набегает процента два, на них и живем… Все одно и то же, перспективы нет.
— Ну знаешь! — возмутился я. — Мы в отличном положении по сравнению с большинством населения земного шара!
— Да пофигу мне на земной шар. Скучно, — он встал и ушел спать, оставив нас с Панчо в недоумении.
Выгорание. Самое натуральное выгорание. Но у меня, казалось, было чем его взбодрить.
Утром я вытащил его на прогулку:
— Слушай, запоминай и никому не слова. Перспективы у нас просто феерические, — Осю придется посвящать в детали все равно, так почему бы не сейчас?
— Прикупить еще акций? Качнуть RCA? Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.
— Осталось два года, — таинственно понизил я голос.
— До чего? — хмыкнул Ося
— До обвала рынка. До такого обвала, что все прежнее покажется детской игрой в крысу.
Ося остановился как вкопанный и недоверчиво спросил:
— Ты точно знаешь?
— Да. Если мы как следует подготовимся и все правильно сделаем, речь пойдет о миллионах. Один точно твой, — я тряхнул его за плечо, наблюдая, как в Осиных глазах просыпается интерес.
— И намного упадет? Пять, десять процентов?
— Сорок. За неделю.
Он захлопнул открытый было рот и замолчал. До самого вечера Ося сидел у себя в комнате, крутил ручку арифмометра, черкал бумагу и не говорил ни слова, а потом постучался ко мне:
— Я здесь посчитал немного…
Глава 16
Пятилетку — в два года!
Мою детскую давно переделали в небольшой кабинет: вместо ящиков с игрушками в комнату впихнули письменный стол, полки с книгами и радиотехникой, стопки справочников и технических журналов. Неизвестно зачем ухваченный в России сувенир — литой бронзовый медведь — тоже нашел свое место в качестве пресс-папье, убранство довершили два телефона, обычный и внутренний.
Мы устроились за столом, где я внимательно проглядел принесенные листки. Посчитал Ося верно: мы и так играли на повышение в долгую, да еще с плечом не меньше, чем один к четырем. Обычно же к пяти, а несколько раз нам удавалось получить и шестикратное плечо. Простыми словами — мы рисковали не только своими, но и в несколько раз большими заемными средствами. Я знал, что индекс Доу-Джонса будет надуваться до самого краха осенью 1929 года, наша ставка на это постоянно срабатывала, авторитет рос, брокеры охотнее ссужали нам акции, а банки легче давали кредиты под залог ценных бумаг.
Потом реинвест — добытую прибыль не выводили, а снова вбрасывали в биржевую игру. Эдакая стратегия финансовой пирамиды, но с точным знанием, когда лафа закончится. На прогнозируемом обвале, даже с плечом всего один к четырем, можно увеличить капитал раз в восемь. И это не считая кредитов — часть банков неизбежно лопнет и возвращать будет особо некому. А если будет кому — так у банка в залоге акции, а что они сильно упали в стоимости, мы не виноваты, мы сами пострадали.