Николай Соболев – Пулеметчик (страница 33)

После оказания первой помощи, распределения оставшихся без крыши над головой дачников по уцелевшим строениям и приведения всего в относительный порядок повезли меня в Марьину Рощу, в руки Ян Цзюминя, после чего я начал передвигаться относительно ровно.

И надо сказать, в статусе больного женатого героя мне понравилось: все вокруг тебя бегают, норовят покормить с ложечки и всячески ублажают, кругом природа и благорастворение воздухов. Нет, идея с дачей была недурна, разве что надо подумать насчет безопасности домашних в мое отсутствие, а то вон, налетит опять шквал, да и на меня с ножом всего в полукилометре отсюда бросались.

Через несколько дней я пришел в норму, соседние участки более-менее восстановили, и наши «постояльцы» нас покинули. Заодно мы лишились Марты, она предпочла взять расчет, не дожидаясь большого конфликта с молодой хозяйкой. Ну, вольному – воля, немалое выходное пособие и рекомендательное письмо (хотя она уверяла, что собирается уехать в Ригу и отойти от дел) позволили нам расстаться по-семейному. Теперь я был уверен, что в доме посторонних глаз нет – Ираиду несколько раз негласно проверяли и ничего не обнаружили.

А раз посторонние нам не нужны, значит, надо пригласить кого-то из наших сторожей пожить лето на даче, с чем я и отписал Савинкову. И с конспиративными делами помощь будет, и с безопасностью.

На третий день после письма в калитку постучали, открыла Ираида и провела человека сразу к Наташе, я же сидел и ковырялся с очередными расчетами, пока меня не позвала жена.

– Пришел товарищ от Крамера, будет у нас жить под видом работника, – сообщила мне Наташа. – Сейчас на кухне сидит, сходи, познакомься.

Да не вопрос, но вообще Борис тот еще мастер подкузьмить – отправил человека с паролем не ко мне, а к Наташе, которая до сих пор не в курсе моей истинной роли в организации.

На кухне, спиной к двери, сидел «работник», а вокруг хлопотала Ираида, подливая чай. Ручища, в которой потерялся стакан, была прямо как у Федорова.

Впрочем, все остальное тоже было как у Федорова.

– Ваня!

– Инженер!

– А вы разве знаете друг друга? – удивилась Наташа.

– Да уж лет шесть или семь, с забастовки на кирпичном, – сообщил слесарь.

– Ладно, пойдемте во двор, покажу, что где, – позвал я их наружу.

Буря повалила десятки деревьев, листья на упавших дубах и березах за прошедшие дни подвялились, и все вокруг пропиталось запахом банных веников, не будь богородские мужики заняты починкой и восстановлением после смерча, давно бы срезали все ветки и повесили сушиться на чердаки.

У дальнего сарая на участке я остановился и повернулся к шедшим за мной.

– Значит, так, товарищи. Никакой нелегальщины в доме не держать и не приносить. Здесь все должно быть чисто.

Иван согласно кивнул, а Наташа скептически подняла бровь, дескать, мы еще посмотрим, ишь, раскомандовался! М-да, надо будет как-то обозначить позиции.

Стачки последние полгода шли как по расписанию – то здесь то там поднимались рабочие одного, двух, а то и пяти-семи заводов, несколько раз вставали целые города, как Баку или Лодзь. Вот и в Петербурге из-за увольнения нескольких членов зубатовского профсоюза забастовали путиловцы – солидно, обстоятельно, с комитетом, кассой взаимопомощи и всеми штучками, прижившимися с нашей легкой руки. Посланцы в дирекцию изложили просьбу восстановить уволенных на работе и получили от директора отлуп, после чего остановился весь завод. После второго отказа к забастовке присоединились два соседних завода, а в требованиях рабочих появились восьмичасовой рабочий день, отмена сверхурочных, установление нижней границы оплаты и создание согласительной комиссии. Хозяева и управляющие уперлись и через два дня бастовало уже пятнадцать заводов, а Собрание русских фабрично-заводских рабочих раскручивало ситуацию все больше и больше.

Наши из Питера сообщали, что все развивается в нужном русле, идет под контролем, и я был спокоен, до тех пор пока не появился Савинков.

Я вышел к калитке на окрик и поначалу его даже не узнал – он отрастил бороду, носил пиджак поверх косоворотки, сапоги и картуз и выглядел как строительный десятник, которых нынче в Сокольниках и Богородском было пруд пруди, работы после смерча хватит до осени точно.

– Что стряслось? – спросил я, как только мы отошли от участка подальше в рощу. Понятное дело, что явиться вот так вот, без вызова на встречу, да еще не на явку, можно только в экстренном случае.

– В Питере плохо, Собрание получило третий отказ. Почуяли, что проигрывают экономическую забастовку, а с ней и влияние на рабочих и потому решили готовить политическую петицию и шествие к царю.

Бога душу мать, неужели Кровавое воскресенье? Я-то ожидал чего-то подобного, но в подсознании сидела дата 9 января, а тут посреди лета… Да и наше влияние на зубатовские общества было явно сильнее, чем в реале, вот и прощелкал… М-мать!

– Кто во главе? – контрольный вопрос, вдруг все еще не так плохо.

– Священник, Георгий Гапон, – ответил Борис и отломал ветку отмахиваться от насекомых.

Приехали, оно.

Я присел на поваленный ствол и выслушал нервный рассказ Бориса. По всему выходило, что «освобожденцы» после парижской конференции решили «валить самодержавие», но самим действовать было страшно, и они настропалили Гапона немножко потаскать каштаны из огня. Первая встреча с попом прошла еще в апреле, были заместитель председателя «Союза освобождения» Анненский, экономист Прокопович и его жена Кускова, чье имя нельзя было упоминать при Плеханове, они-то и предложили Гапону устроить шествие с петицией. Не знаю, кто там из них такой умный, но на честолюбии и мессианстве Гапона они сыграли очень правильно. Сами-то на банкетах заявления принимают, в газетки пописывают, а под выстрелы пусть другие идут – очень в либеральном стиле, нечего сказать. Да и я тоже хорош, забросил все, кроме конференции, и еще радовался, что в Питере при нашей помощи зубатовский профсоюз разрастается и выходит из-под контроля охранки.

– Текст петиции известен? – спросил я для порядка, слабо надеясь, что в нем только умеренные требования.

– Есть несколько вариантов, отличаются мало, в основе платформа Большева, с различными христианскими дополнениями, плюс идея единства царя с народом.

– Основные пункты?

– Выборная демократия, профсоюзы, – начал мрачно перечислять Савинков, – политические свободы, отмена выкупных платежей, отделение церкви от государства, замена всех косвенных налогов прямым подоходным налогом с прогрессивной шкалой…

Мать, мать, мать… В петиции практически все наши цели, но, блин, надо же понимать, где, когда и с кем! Одно только требование прогрессивного налога способно привести власть в исступление, а уж в комплекте со всем остальным… Идти с этой петицией к царю – все равно что уговаривать его вот прям щаз утопиться на глазах всего народа, а мы ему за это, так и быть, спасибо скажем.

Внезапно я поймал себя на мысли, что еще полгода назад я бы пришел в такой ситуации в ярость, а тут относительно спокоен…

– Мы через наших людей в Собрании можем как-то остановить или перенаправить это движение?

– Пробовали, почти вся организация держится на нескольких активистах, вроде семьи Карелиных, к ним подход есть, но рабочие слушают только Гапона, – отрицательно покачал головой Борис.

– Черт, мы же считали, что у нас полное влияние на зубатовские профсоюзы!

– Так и есть, но тут проблема в лидере, – Савинков сощурился на просвет среди деревьев, махая веткой и разгоняя комаров. – Исключительно сильная личность, хороший оратор, умеет зажигать толпу, даже манипулятор. И, похоже, сам верит в свою исключительность и заражает этой верой других.

– Есть возможность как-то повлиять на него? – Вот кто, кто мне виноват, что я этот зубатовский контакт за целый год не реализовал?

– Ну поэтому я и здесь, – взглянул мне прямо в глаза Боря. – Он не желает ни с кем разговаривать, кроме Большева.

Опаньки.

– Та-ак, и когда у нас встреча? – будь я проклят, если не использую хоть малейший шанс отговорить его.

– Через два дня, в Терийоках. Обеспечивают финские товарищи и ребята Никитича.

– Хорошо, – я поднялся со ствола и повернул в сторону дачи. – Но за это вы мне кое-что должны.

– И что именно? – с удивлением спросил Савинков. Раньше за мной такой меркантильности не водилось.

– Видите ли, Крамер, моя жена до сих пор не в курсе моего конспиративного альтер эго, она считает, что я просто ваш курьер.

– Смешно, право слово.

– Вот мне и нужно, чтобы вы представили меня, скажем, членом московского комитета.

– Ну, это самое простое, – усмехнулся визави, и мы двинулись к даче.

Наташа выгнулась, сжала меня бедрами, с легким всхлипом покачнулась, опираясь на наши руки со сплетенными пальцами, и медленно опустилась мне на грудь. Я высвободился и гладил ее по распущенным волосам и спине, целуя в макушку и сам возвращаясь с седьмого неба.

Через несколько минут мы отдышались, и Наташа, продолжая сидеть на мне верхом, снова поднялась и обличающе уставила на меня палец.

– Значит, Сосед? Член Московского комитета? – веселые бесенята прыгали в ее глазах.

– Он самый. А ты, значит, Зайчик? Ну что же, будем знакомы, товарищ Зайчик, – я попытался притянуть ее к себе и поцеловать, но Наташа уперлась.