Николай Соболев – Пулеметчик (страница 12)

– Да, хорошо было бы создать здоровое анархистское ядро, без террора. Но ядро это должно создаться в России, а до сих пор, если и видишь кого-нибудь приезжего из России, то нас просто обегают. Но напишу, напишу, конечно, тем более вы просите.

В общем, мы договорились на пять статей в «Правду», с упором на то, что делаем новое, гуманное дело и убийство других этому делу вредит (что, кстати, отлично ложилось в теорию Кропоткина о взаимопомощи). Напоследок Петр Алексеевич долго расспрашивал меня о России, очень радовался нашим артельным и кооперативным успехам и признавался в нелюбви к Европе.

– Такая тоска этот Лондон… Сердечно не люблю я это английское изгнание, а тут еще вся мразь и пакость империализма и реакции.

Кропоткин помолчал и вдруг спросил:

– Как вы думаете, я смогу вернуться в Россию?

– Обязательно вернетесь. Единственно не могу обещать, что скоро.

В прихожей очередной раз застучал дверной молоточек, и Софья Григорьевна двинулась отказывать новому посетителю, но на этот раз почему-то впустила визитера в дом. Кропоткин поднялся навстречу гостю – высокому бородатому мужику с хитрыми ирландскими глазами, лбом мыслителя и ровным английским пробором аккурат посередине головы.

– Позвольте вас представить друг другу – это Михаил, это Джордж.

– Я не вовремя? – спросил тот.

– Мы уже заканчиваем, – заверил я его, пожимая крепкую руку.

– Что обсуждаете?

– Что у террора нет перспектив. И что нельзя бороться с государством методами государства, – обозначил тему Кропоткин.

– О да, это как драться со свиньями, – весело глянул Джордж и продолжил в ответ на наш немой вопрос: – И сами будете в грязи, и, что хуже всего, свиньям это нравится.

Разговор завершился под шутки и прибаутки гостя, Петр Алексеевич с удовольствием развлекался этими пустяками, даже рассказывал анекдоты и дурачился, а я прямо наслаждался. Да, высшая роскошь – общение с умными людьми. И только одна мысль не давала мне покоя, вот как так, выдающийся ученый, гуманист, добрейшей души человек, признаваемый всеми анархистами авторитет – и такая громадная пропасть с последователями, которых иначе как со звериным оскалом и бомбой и не представляли. Наверное, нужно быть и политиком, и лидером, а тут, как ни крутись, чистые одежды не сохранишь, все та же драка со свиньями. Так что пусть Петр Алексеевич будет моральным ориентиром, а мы постараемся изгваздаться поменьше.

Лето 1902

Океан так прекрасен! Он величествен, необъятен, суров, он такой… А сказать честно, так это просто масса бесноватой воды, переплыв которую надо долго оправляться от потрясения.

Так было написано в одной хорошей книжке, и я с этим полностью согласен.

Кое-как подняться на ноги я сумел лишь на третий день, судовой врач рекомендовал мне лимоны и обязательно пересилить себя и выйти погулять. Стюард проводил меня на прогулочную палубу, где я привалился к надстройке и старался не глядеть на воду, но через полчасика высасывания нарезанного дольками лимона и вдыхания соленого морского ветра мне и правда полегчало, причем настолько, что захотелось есть.

Ресторан первого класса помещался под роскошным стеклянным куполом и обслуживал всего три сотни пассажиров из почти трех тысяч на борту. Также первому классу служили курительные с кожаными диванами, бильярдные, библиотека, отдельная палуба для прогулок и многое другое. Впрочем, на «Кельтике» и третий класс имел свои салоны, палубы и даже детскую комнату, только меньшие по размерам, да и людей (в основном иммигрантов в Америку) на них приходилось куда больше.

Куриный бульончик, которым я ограничился, провалился в желудок, будто и не было его в чашке, на что-либо иное я не отважился, стюард понимающе поклонился и отпустил меня восвояси. В каюте я вдруг понял, насколько меня вымотали два дня морской болезни, и решил попробовать заснуть.

И вырубился почти сразу, а во сне стало ясно, кто такой Меньщиков. И кто такой Джордж. И до кучи что есть такой Шмит.

Пробуждение было смурным – я точно знал, что пока спал, вспомнил нечто важное, но вот что именно, от меня ускользало, как ни пытался я поймать ниточку и раскрутить ее обратно. И когда после получаса усилий в голове только-только забрезжило, как в дверь постучали – судовой врач проявил заботу и пришел меня проверить.

Так я и мыкался до тех пор, пока старший стюард при мне не приказал младшему передвинуть мебель. И мысль рванулась искрой вдоль порохового шнура: мебель – мебельная фабрика – Николай Шмит – его наследство. Заодно повторилось озарение про Меньщикова, он, как и многие, был в молодости членом какого-то народовольческого кружка, но был арестован, покаялся и поступил на службу… в охранку. А после отставки начал сдавать агентуру направо и налево, в том числе знаменитому Бурцеву.

А вот Джордж… Джордж опять ускользнул. Ну и бог с ним, потом вспомню.

И сразу, как перестала мучить эта загадка, во всем теле такая приятная гибкость образовалась, что доплыл я до Нью-Йорка без морской болезни.

Знаменитого силуэта еще не было, бум небоскребов только начинался. Не возвышались над городом Крайслер или Эмпайр-стейт-билдинг, не говоря уж о более поздних творениях эпохи стекла и бетона. Но с этажностью на Манхэттене уже было прилично, в нынешних реалиях даже очень прилично – дома в десять этажей не были диковиной, даже гостиница Gerard отважилась на тринадцать. А здание газеты New York World уже шагнуло за двадцать, и в нем, на самой верхотуре, под куполом в стиле римского собора Святого Петра, был кабинет издателя и владельца – того самого Джозефа Пулитцера, каждый день обозревавшего город через громадные окна. Были и другие «скребницы неба», как назовет их Максим Горький – и старое здание New York Times, и St. Paul Building, и Manhattan Life Insurance, и многие конторские здания южной, деловой части города.

Но я высматривал только-только законченный Flatiron, знаменитый «Утюг», украшавший и в мои дни угол Бродвея и 5-й авеню, и страшно жалел, что приехал поздно и не смог познакомиться с организацией работ. Строился он неслабыми даже для моего времени темпами – этаж в неделю, уложились в год с нуля до сдачи. Понятное дело, что в Российской империи небоскребы пока не сильно-то и нужны, но технологические принципы вполне можно использовать. Впрочем, строят в городе много, наверняка найдется что посмотреть, пусть принимающая сторона озаботится.

Встречал меня целый король – мой старший компаньон Кинг Жилетт и еще Никола и Барт, двое крепких ребят-итальянцев, американских анархистов, с которыми я связался из Лондона, с подачи Кропоткина.

– Зачем вам эти bowery boys? – недовольно спросил Кинг, вроде бы даже принюхиваясь своим крупным носом.

– У меня были некоторые, скажем так, недоразумения с мистером Эдисоном, – и вкратце поведал Жилетту историю наших с Собко приключений два года назад в Париже. Почти сразу после них в Чикагскую штаб-квартиру Пинкертона улетела борзая телега в стиле «Какого, собственно, хрена?»

С требованием объясниться, с копиями «добытых в бою» документов и фотографий значков, а также заверением, что мы готовы распубликовать всю эту историю максимально широко, причем упирая не на то, что агенты занимались, так скажем, не шибко законной деятельностью, а на то, что они оказались не в состоянии выполнить задание, спасовав перед двумя шпаками (размер кулаков и рост Собко мы благоразумно указывать не стали). Агентство прикинуло возможные репутационные издержки и осторожно предложило мировую без аннексий и контрибуций. Я для виду немного покобенился в письменной форме, но согласился – наверное, можно было выжать из Пинкертона и денег, как советовал адвокат нашего французского друга Паскаля, но уж больно американцы не любят, когда их выставляют на бабки, а мне агентство еще пригодится. И да, пригодились – выполнили для меня несколько заданий, честно оплаченных, так что с этой стороны я был более-менее спокоен. Но вот за изобретателя всего на свете Томаса нашего Альву Эдисона я бы не поручился, и потому озаботился и встречей, и сопровождением. Не поручился за него и Кинг, он слушал с распахнутыми глазами, понимающе кивал и подтвердил, что да, водятся там кое-какие темные делишки, о которых предпочитают не говорить вслух. И на Николу и Барта после рассказа Жилетт смотрел уже спокойно.

Была у меня в городе одна не то чтобы позарез нужная встреча, но попытаться стоило, я отправил Николу посмотреть за нужным домом, а хозяину, человеку весьма занятому и куда как выше меня положением, послал о себе весточку.

За два дня, что я ждал ответа, мы облазили пять строек, невзирая на жару под сорок и влажность под девяносто. По ходу дела меня просвещал Барт, каменщик по профессии.

Главное преимущество достигалось даже не использованием стали или новых материалов, не хитрыми конструктивными решениями, а в первую очередь организацией труда. Все, что можно сделать вне строительной площадки, делается вне ее. Заготавливаются конструкции, кирпич, балки. Как только запасы достигают расчетного количества, начинается расчистка площадки – старые здания сносят в ноль за пару недель и сразу начинают возводить новое, ни дня простоя. Что, впрочем, неудивительно – цена участков в даунтауне за последние двадцать лет выросла в пять раз – полмиллиона долларов за место под стандартную московскую усадебку. И строят тоже максимально быстро, широким фронтом – обставляют здание подъемниками, выводят стены не на одном, а на пяти-шести этажах сразу, отчего и получается такая невероятная скорость.