Николай Соболев – Полудержавный властелин (страница 47)

Тароват мужик. Все потерял, а уже думает, как лишних трат избежать.

— Не боись. Я прикажу лес бесплатно погорельцам раздавать.

От слов о даровом лесе Козеля замолчал и, закатив глаза вверх, принялся считать про себя — не иначе, соображая, сколько ему потребуется, чтобы отстроится раза в два против прежнего.

— Так ведь найдутся, кто побольше загрести захочет, — иронически заметил Коранда и пихнул Козелю локтем в бок.

— А что сразу я? — вывалился из мечты Козеля.

— Каждому на одну избу, — пресек я поползновения.

— И то хлеб. Было бы где голову преклонить, а уж мы отстроимся. Вон, и Коранда поможет, — вернул тычок в бок Козеля.

— Помогу, — кивнул Коранда. — Мне Козеля як брат. Я когда на Москву попал, он помог. И первы мое пиво купил.

Только сейчас заметил, что Коранда разговаривает на русском куда лучше Збынека, хотя оба попали сюда восемь лет назад. Тоже попаданцы, кстати говоря. Хотя насчет Коранды все ясно — сфера обслуживания. Постоянное общение с клиентами, хошь не хошь, выучишься.

К церкви, чуть ли не единственной уцелевшей после пожара, стекался народ — возблагодарить бога, что остался жив сам, что не погинули близкие, что уцелела скотина… К ногам приковылявшей старушки жалась напуганная кошка, а старушка, светло улыбаясь, рассказывала окружающим:

— Бог весть где схоронилась, умница моя! Такая мышелова знатная! Вот новый домишко отстроим, будет ей где порезвиться!

С ума сойти, что за люди.

Первую сводку потерь составили к вечеру. На Большом Посаде выгорели почти все церкви, а дома да терема даже считать не стали. Богоявленский монастырь и вся Богоявленская улица выгорели дотла, до серого пепла. В трех местах огонь перепрыгнул Неглинку, но его встретили дружно, падающие головни скидывали с крыш, заливали водой, закапывали и затаптывали. Занеглименье наполовину отстояли, хотя и погорело тоже немало.

Погибло полторы сотни народу, в основном те, кого отрезало огнем или кто безрассудно в него кидался. Спасли большую часть икон из церквей и почти все книги — за ними был установлен суровый митрополичий надзор и за утраченное спрашивали нещадно.

В Замоскворечье дворские повезли походные шатры, чтобы устроить оставшихся без крыши над головой, и котлы для варки пищи. По городу еще катались золотарные бочки, заливая последние тлеющие уголья, а городовая служба уже организовала погрузку и вывоз золы — трудами троицких монахов все в округе знали, что зола хорошее удобрение.

А я, наконец умывшись и скинув прокопченую одежду, вышел на гульбище вокруг последнего поверха. С востока натягивало ливень — вот нет бы с утра! Может, и не осталось бы полого места где был Торг и Посад… Хотя… Торг все рано надо сдвигать от стен Кремля, а на посаде делать широкие улицы. Жаль, нет под рукой опытных градостроителей, придется все, как обычно, на коленке.

Ничего, с такими людьми вытянем. И не такое вытягивали.

— Бают, что Божье наказание, — выдал мне очередную сводку общественного мнения Фома Хлус.

— Оно понятно, что божье, но вот за что?

— Разное говорят, — вздохнул Фома. — Одни что за пострижение собратанича твоего, Ивана Можайского. Другие что за умаление князей и бояр. Третьи что за многия вольности черному люду.

Так, это понятно кто гундит.

— А черный-то люд что говорит?

— Да все обычно — иноземцев привечаешь, неведомое делаешь…

…и вообще желаешь странного. Знаем, плавали.

— Но хуже другое, — Хлус даже замялся, чего за ним раньше не водилось.

— Говори прямо, не тяни.

— Есть голоса, что Бог прогневался, что унию не приняли и Сидора-кардинала расстригли.

— Ого! Известно кто?

— Вот список.

— Митрополит знает?

— Пока нет, — замялся Фома, — велишь к нему послать?

Я проглядел список. Твою же ж мать…

Ну куда деваться, если я сам, своими руками этот образованный слой создаю и пестую? Что приучаю их думать и анализировать? Это дуракам просто и удобно следовать генеральной линии партии, а умные всегда сомневаются.

Пустить на самотек — так они рано или поздно до ереси додумаются, как там в Новгороде была? В сериале, что Ольга смотрела, их из политкорректности «новгородствующими» назвали, а так-то ересь жидовствующих. Хотя там темное дело — их так противники окрестили.

Отдать дело в митрополию — так если не пожгут за ересь, то по дальним монастырям раскассируют и опять сиди без образованных людей.

Я еще раз пробежался по списочку и порадовался, что он невелик. Впрочем, и слой узок.

— Так, пока ничего не предпринимать, только следить и слушать.

Фома молча кивнул.

— Особо проверь, что у чехов да сербов с болгарами делается, — иммигранты наши могли и ересь какую с собой затащить, да и контачили они с католиками куда дольше. — А вот с Андреем Ярлыком, младшим Шиховым и Верешей я сам поговорю.

Глава 21. Твердо встать при море

Полуночные Двинские края Илюху Головню отпускать не собирались. Он уже и не помнил, когда толком был в своей суздальской вотчинке — все разъезды да государева служба. Оттого и отдал Илюха свои владения в управление соседу, Василию Образцу, сыну боярина Добрынского. И судя по тому, что из Ратницкого исправно присылали корма и оброки, и даже с каждым разом поболе, там все шло путем. А еще Василий обещал на пятый год подарить лошадь — не мелкую татарку, а крупного, как у дворских князя или митрополита. Не то, чтобы Илюха сам не мог купить коня, но такое отношение приятно, и в свою очередь Головня слал соседу то красной соленой рыбы, то малость речного жемчуга в поминки.

Жила Двинская земля богато, хоть хлеба родила мало. Зато на острова выгоняли на все лето тучные стада, семгу даром что не бадьями черпали, а уж на нерест как красная рыба шла — стеной! Смотреть страшно, того и гляди, реку запрудит! А еще понемногу пробивали торговый ход в немцы через Студеное море. Многотрудный, опасный ход, и не столько ради морских разбойников-мурманов (поди, и в Соленом море от свеев да Ганзы не протолкнуться, чужака всякий примучить готов). Здешние воды суровы, берега извилисты, а время, когда льда нету, коротко. Да и летом можно легко встретить льдину, когда малую, когда великую, с город.

Вот сюда и законопатил великий князь Илюху, ставить город вокруг Свято-Андреевского монастыря и лодейное поле, а главой светских братьев назначил Ставроса-корабельщика. А чтобы новгородцы не посчитали то нарушением договоров с Москвой, землицу прикупил Владимир Ховрин, да обители ее пожертвовал и два года как послал туда игумена с малой братией. Тут это обычное дело — новгородские бояры, когда за Двину шли, монастыри ставили, частные острожки и даже каменные крепостицы. Орлец тот же, семейное владение Офромеевых, разоренное и срытое полста лет назад, когда Новгород с Василием Дмитриевичем за Двину спорил.

Долгонько тогда бодались и не случись четверть века тому погрома, когда московские и вятские рати сорвались в безудержный грабеж, давно была бы земля за Москвой. А так… Всем, кто княжьи поручения здесь сполняет, настрого велено никаких обид двинцам не чинить, а буде случится — спрашивать с каждого и карать прилюдно. Вот и сейчас Илюха, вызванный в Москву за обозом и подкреплением, внимательно слушал наказ Василия Васильевича.

Князь за пять лет знакомства заматерел, оброс приличной мужу бородой, взглядом стал суров, а голосом уверен — говорил, будто знал, что все им замысленное исполнится в точности. Илюха, коему стукнуло двадцать пять годов, прикинул, будет ли он сам так уверен в тридцать и по всему выходило, что для этого надо еще немало постараться. Поручения ему князь давал все сложнее и сложнее, но и награждал, и возвышал тоже, давеча в стольники пожаловал. Эдак лет через пять можно в наместники выйти, а годам к сорока и в бояры…

— Повтори, что сказано.

Илюха вынырнул из мечтаний и, малость запинаясь, все-таки справился:

— Бдеть, чтобы обид двинянам не чинили.

— Правильно. А коли будут…

— Княже, я в своих уверен, — влез в паузу Илюха. — За два года подобрал, а кого и выгнал. Ежели кто другой местных изобидит…

— Вот на такой случай я тебе двух сквернавцев дам. Людишки склизкие, верткие, но прихватить их пока не на чем.

— За что??? — взвыл свежеиспеченный стольник и качнулся так, что скрипнула лавка.

— Не за что, а для чего!

Илюха сообразил, что это очередной замысел князя и весь обратился в слух. Да и то — что Василий Васильевич не удумывал, все складывалось к вящей славе и процветанию княжества. Некоторые почитали внука Донского и Витовта за нового царя Мидаса, что в древности всякую вещь прикосновением в золото обращал.

— Ты людишек сих не стесняй, но и не потворствуй. А когда они пакость какую устроят, покарай их напоказ, чтобы по всей Двине слух пошел. И смотри, чтобы в торговле никакого разору местным не было, цену давай по запросу.

— Пошто же, разорение ведь?

— Пусть видят, что их не Москва, а Новгород обобрать хочет.

Ну так-то оно да, уже сколько лет московские прикащики скупали пушнину, давая цену больше новгородской и не торгуясь с двинянами.

— Но смотри в оба, в Новгороде многие держат руку Ганзы, а ей мы сейчас костью в горле. Я, грешным делом, подумываю не был ли тот случай в Рязани чужим умыслом…

Илюха перекрестился, мысленно возблагодарив Господа что отвел руку злодея.

— …и не помог ли кто недавнему пожару в Москве.